Биография

Окончил физико-математический факультет Свердловского (ныне Уральского государственного университета (1941), затем философский факультет МГУ им. М. В. Ломоносова (1947), аспирантуру Института философии АН СССР (1950).

С 1950 год по 1971 год работал в Институте философии, с 1954 года — старший научный сотрудник. С 1971 по 2010 год работал в Институте истории естествознания и техники АН СССР (затем РФ): старшим научным сотрудником, затем ведущим научным сотрудником (с 1992 года), главным научным сотрудником (1998). Параллельно (1948—1970) преподавал философию на физическом и философском факультетах МГУ. Кандидатская диссертация — «Понятие массы и энергии в современной физике и их философское значение» (1950), докторская диссертация — «Принципы сохранения» (1966).

Являлся редактором серии книг по методологическим принципам физики (совместно с Б. М. Кедровым), редактором книг и сборников по методологии науки; членом редакции журнала «Природа» (1958—1978).

Похоронен в Москве на Митинском кладбище

Что ни век, то век железный.

Но дымится сад чудесный,

Блещет тучка; обниму

Век мой, рок мой на прощанье.

Время – это испытанье. ​

Не завидуй никому.

А.С. Кушнер

 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

Никому не дано выбирать эпоху, в которой приходится жить. Оста- ется лишь всматриваться в историческое время, которое выпало тебе. Вспоминая прошлое, я живу в настоящем, и во мне проис- ходит встреча этих двух времен. Возможно, эта встреча поможет мне не только осмыслить прошедшее, но и лучше понять происходящее на моих глазах. А происходящее сейчас, как очевидно, по-новому тревож- но. И хотя благополучие всегда относительно, тем не менее нынешние тревоги служат еще одним основанием к тому, чтобы подумать о про- шедшем – как сказано у Екклесиаста: «Во дни благополучия пользуйся благом, а во дни несчастья размышляй». В новом поколении пробуждается интерес к собственной истории, наступает пора раздумий о быстротекущей жизни. Я начинаю свои заметки, знаки моей памяти, с надеждой, что виденное и пережитое мною внесет некоторые штрихи в общую картину философской мысли в нашей стране, в той большой стране, в которой мы жили. Ныне я живу, не переехав никуда, в другой стране – в России. Но я не могу отделить себя от моих друзей в Таджикистане, Украине, Армении, Азербайджане, Литве и в других бывших республиках Какова бы ни была господствующая система идей, как бы ни был силен идеологический настрой времени, при историческом взгляде на прошед- шее и эта система, и этот настрой оказываются лишь формой, под личи- ной которой можно усмотреть живую мысль, стремление к независимо- сти понимания совершающегося. И это стремление объединяет нас. Если даже рукописи не горят, то мысль человеческая тем более не- испепелима. Что бы ни происходило в прошлом, какие бы трагедии ни совершались, естественно растущая и выстраданная мысль продолжает жить, ищет свои пути развития. У нее собственная история, независимое от превратностей социальной жизни историческое движение. Иногда это лишь едва слышный, трудно воспринимаемый поток. Тем важнее вслушаться в его нынешнее течение, предпринять попытку понимания и, несмотря на принудительное единообразие, услышать его многого- лосое звучание, сохранить в памяти и попытаться понять его смысл. Вспоминая молодые годы, я могу лишь удивляться внутреннему по- рыву к неизведанному. Исходный интерес к естественным наукам, как я теперь понимаю и оцениваю свои ранние устремления, непреднаме- ренно избавил меня от непосредственного участия в идеологических акциях, которые определяли крутые повороты в сознании людей моего поколения и в их судьбе. Я мог наблюдать, а иногда и горько переживать последствия этих поворотов – за других и за себя. В особенности это от- носится к невольным столкновениям с теми философами по профессии, которые круто изменяли оценки известных явлений и научных понятий в зависимости от сиюминутных силовых идеологических «установок». Но, конечно, сам по себе интерес, скажем, к физике или к математи- ке, не спасает человека от искушения погрузиться в идеологическую круговерть. Приходилось наблюдать, как, казалось бы, преданные лишь одной науке специалисты становились носителями самых жестких, так называемых «идейных указаний». Не говоря уже о тех, кто безоглядно отдавал свои специальные знания служению режиму и посредством этого служения не только сохранял свое благополучие, но и непредна- меренно укреплял господствующую идеологию. Я пытаюсь сейчас понять самого себя, каким я был тогда, в нача- ле своего пути. Какие-то детали начинающейся сознательной жизни могли бы объяснить мой выбор. Может быть, это было влияние моих старших братьев, проявлявших интерес к технике. Я вспоминаю, что интерес к естественным наукам оказался у меня сильнее внешних иде- ологических воздействий. Хотя они, эти воздействия, были достаточно настойчивы и оказывали влияние на мое формировавшееся сознание и на мою последующую жизнь.

Первые учителя

В романе Б. Пастернака «Доктор Живаго» одна из героинь утвержда- ет, что философия – это нечто подобное приправе к основной пище. И она же замечает, что нельзя питаться одной лишь солью или только перцем. Вспоминая свою жизнь, я невольно подвергаю своим реф- лексивным оценкам внешние события и самого себя. Но там, где мы рефлексируем, там непреднамеренно и философствуем. И это нелег- ко – рефлексия всегда вторгает в трудные, а порою и в весьма горькие раздумья. Мне надо попытаться понять, что же именно побудило меня приобщиться к этой приправе к жизни и как это происходило. Первые учителя 564 565 Думаю, что текущая жизнь, ее не- зависимое и вместе с тем захватыва- ющее влияние, определила все, в том числе и повороты в пристрастиях, и в особенности повороты в судьбе. По- пытаюсь обратиться к истокам. Вспо- минаю неопределенное стремление после школы поступить в универси- тет. Такому стремлению, наверное, я обязан своим школьным учителям, в особенности Анне Викторовне Ше- леговой, преподавательнице лите- ратуры. Ее уроки поднимали нас в другой, казалось, недосягаемый мир высокой культуры. О философских предметах я тогда и не помышлял. Ближайший – Свердловский (ныне Уральский) университет – имел до войны три факультета: исторический, химический и физико-математиче- ский. Я выбрал специализацию по физике. Возможно, этому способство- вало и то, что я в течение года был учащимся автотехникума в нашем городском поселке, где преподавание математики и физики, как я те- перь могу судить, было поставлено весьма основательно, насколько это возможно для такого учебного заведения. После того, как техникум был переведен в другой город, я предпочел оставить техническое обучение и попытаться поступить в университет. Так случилось, что я смог посту- пить в Свердловский университет в 1937 г. Но надо чуть подробнее рассказать и о поселке на Южном Урале, где я родился, рос и окончил школу – ныне это город Касли Челябинской области. Известен этот город художественными отливками из чугуна. Ху- дожественному совершенству изделий способствует качество местных формовочных песков и, конечно же, особенное свойство чугуна расши- ряться при охлаждении, к тому же выплавляемого на древесном угле. В монографии, посвященной каслинским мастерам, отмечается, что на Па- рижской выставке 1900 г. каслинский чугунный павильон был признан шедевром литейного искусства и получил высшую награду «Гран-при»1. А в книге, описывающей этот павильон, говорится, что наряду с Палехом каслинское литье признается теперь как прекрасное явление искусства2. 1 Пешкова И.М. Искусство каслинских мастеров. Челябинск, 1983. С. 21. 2 Павловский Б.В. Каслинский чугунный павильон. Свердловск, 1979. С. 13. Отец - Ф. А. Овчинников (1872–1955) В 1899 г. Д.И. Менделеев специально приезжал на Южный Урал. Он имел поручение от министра финансов С.Ю. Витте ознакомиться с состоянием железного дела и дать рекомендации для увеличения производства чугуна. Вот что он писал о Каслях: «Каслинский завод, лежащий на северо-восток от Кыштымского, …давно славится своим чугунным литьем. Видал я на выставках это литье не раз, сам купил в Екатеринбурге прекрасные образцы, но то, что увидел в Кыштыме, где склад, или, вернее, музей этих отливок, то превзошло все мои ожида- ния. Отливка тончайших медалей, ажурных блюд, бюстов, статуй так тонка и чиста, что во всех отношениях не уступает бронзовой. Есть вещи действительно превосходные … Будь эти вещи производимы во Франции или Германии, они были бы у всех и каждого на столе и попу- ляризовали бы всевозможные, особенно древние и современные про- изведения скульптуры, и бронзовые изделия должны были бы уступить такому литью как каслинское»3. Но если говорить о продукции завода в целом, то необходимо заме- тить, что художественные изделия составляли в прошлом и составляют 3 Менделеев Д.И. Соч. Л.-М., 1949. С. 594–596. Старинное фото: поселок Касли Первые учителя Раздел V Знаки памяти 566 567 ныне лишь малую часть всей его продукции. В основном это чугунные ограды и сантехоборудование. Мой отец, Федор Александрович, всю жизнь проработал на этом заводе. Он еще в молодости овладел осо- бенной, новой тогда профессией – был электриком. Но теперь город известен еще и другими «славными» делами. Правда, жители города в этих делах неповинны. Город расположен примерно в 100 км от Свердловска (ныне Екатеринбурга) и на таком же расстоянии от Челябинска. Это был благодатный природный край – цепь прозрач- ных озер и рек, просторы бескрайних лесов. Вспоминаю: в тридцатых годах с отцом и старшими братьями – Василием и Дмитрием – ходили на заготовку дров. В памяти непомерная усталость от работы и, в ми- нуты отдыха, запахи трав, картины стройных сосен, бодрящий воздух. Поездка на родину. C отцом и сестрой, г. Касли, 1953г. Я говорю – БЫЛ благодатный край. Ныне – это зона, скажем просто, неудобная, если не сказать гибельная для жизни. Хотя и сейчас там живут люди. До последнего времени жил там и мой двоюродный брат, Николай Петрович, инвалид войны, тяжело раненный в предместьях Берлина в начале мая 1945 года. Город Касли находится примерно в десяти километрах от того ме- ста, где в конце войны начались работы по подготовке материалов для атомной бомбы. Конечно же, такого рода работы совершались и в дру- гих местах, но меня интересует именно то, что происходило вблизи мо- его родного города. Вспоминаю, как еще школьником вместе с друзь- ями ходил на реку Теча ловить рыбу. Теперь на этой реке расположено предприятие «Маяк», загрязнившее безвозвратно когда-то удивитель- но чистые воды знакомой мне реки. По другую сторону от Каслей, куда мы ходили рыбачить, ныне находится еще один город, возникший после войны, полностью закрытый и даже не обозначенный на кар- тах. Там живет мой племянник Владимир Михайлович, преподаватель физики филиала московского МИФИ. А в марте 1993 г. я прочитал в газете, что вместо упомянутых городов на карте Челябинской области появились два города – Озерск и Снежинск – новые названия для из- вестных ранее городов – предприятия «Маяк» и Челябинск-40. Газета добавляет при этом, что «города эти, как и прежде, остаются закрыты- ми», так как в них живут в основном работники важнейших оборонных центров России – химкомбината «Маяк» и жители «Российского фе- дерального ядерного центра». Свободный город каслинских мастеров остается зажатым между этими двумя монстрами, как это и было до их переименования. В начале 1990-х годов эти города переживали труд- ности. Но идеология городов-чудовищ, пожирающих людей, остается и действует в том же направлении. В августе 1993 г. я прочитал в газете следующее утверждение работника одного из предприятий г. Снежин- ска: «У нас на производстве … стали обычными голодные обмороки людей на рабочих местах. Больницы не имеют лекарств, мы вывезли все, что можно, из близлежащих Каслей». Остается лишь констатиро- вать: продолжается не только уничтожение природных условий чело- веческого существования, но и прямое ограбление жителей «близле- жащих Каслей». Надо думать, и других вольных городов. В 1957 г. на предприятии «Маяк», расположенном, как я уже заметил, совсем близко от Каслей, произошел аварийный взрыв, о котором дол- гие годы ничего не сообщалось. Как теперь утверждают специалисты, это был выброс опасных радиоактивных отходов, в десять раз более мощный, чем при чернобыльской аварии. Отличие от Чернобыля тут еще и в том, что о Каслинском (Челябинском) взрыве и о его опасных Первые учителя Раздел V Знаки памяти 568 569 последствиях в течение десятилетий мало кто знал – сведения об этом были полностью закрытыми. Хотя о самом факте взрыва, но не о его страшных масштабах, мне было известно уже вскоре от моих родствен- ников и земляков, навещавших меня в Москве. Подробнее других рас- сказывал мне об этом Николай Петрович, когда по случаю праздников Дня Победы приезжал в Москву для встречи со своими однополчанами. Он сам слышал и пережил этот ужасный взрыв, видел перебитые стекла окон в домах города, а вскоре после взрыва наблюдал насильственное переселение людей из окрестных сел, подпавших под наиболее силь- ное воздействие вредоносного облака. Врачам было запрещено ставить диагноз «лучевая болезнь». Мои земляки и родные просто сообщали, без подробностей, о безвременной кончине многих наших знакомых – жителей Каслей. Они на себе испытали коварные последствия взрыва. Да простится мне невольное отступление – оно о связи времен, хотя и тревожной, но реальной связи. Вернусь, однако, к университету в Свердловске, куда я поступил еще до войны. Погрузился я тогда осно- вательно в студенческую жизнь, слушал лекции по математическому анализу, работал в физическом практикуме, старательно посещал лек- ции по другим дисциплинам. Впрочем, посещение лекций было обя- зательным. Воспринималась эта обязательность как нечто само собою разумеющееся. В особенности памятны лекции по электродинамике, тогда молодого доцента Арсения Александровича Соколова. Широкой спиной лектор Друзья по учебе в СГУ, Борис и Саша, оба погибшие на фронте заслонял доску, на которой, не оборачиваясь к нам, студентам, писал формулы, исписывая все пространство доски, стирал написанное и снова заполнял доску выкладками. Редкие комментарии мало прояс- няли смысл написанного. В изложении лектора физика начинала пред- ставляться мне пугающе непостижимой наукой. И все же приходилось постигать непостижимое и даже сдавать экзамены. Вскоре Арсений Александрович переехал в Москву. Так случилось, что и я к этому времени оказался в Москве, о чем расскажу несколько далее. Я снова увидел А.А. Соколова уже в должности декана физи- ческого факультета МГУ. От студентов физфака я узнал, что стиль его лекций остался прежним. Однажды, где-то в 1948–49 годах, я присутствовал на философском семинаре преподавателей физического факультета МГУ. К тому време- ни я уже был аспирантом-философом, и меня пригасили преподавать философию на физфаке. Мой интерес к этому философскому семинару был поэтому естественным. Семинар проходил в большой физической аудитории на Моховой. Аудитория заполнена до предела. Общую то- нальность семинара задал парторг факультета Х.М. Фаталиев. Насколь- ко я помню, к тому времени он уже защитил диссертацию на степень доктора физико-математических наук по теме «Борьба за материа- лизм в советской физике». Но вот что уже тогда меня удивило: Фатали- ев защитил, по сути избранной темы, философскую диссертацию, хотя защита проходила на ученом совете физического факультета. Позднее я смог познакомиться с текстом труда Фаталиева и убедился, что это была работа, типичная для философских диссертаций того времени. Ученые-физики сочли необходимым присвоить Фаталиеву степень доктора физико-математических наук. Так философия того далекого послевоенного времени, конечно, особым образом понятая, непосред- ственно вторгалась в науку усилиями самих ученых естествоиспытате- лей. Вскоре Фаталиев станет зав. кафедрой философии естественных факультетов МГУ на Ленинских горах. После выступления Фаталиева – я возвращаюсь к философскому се- минару – развернулись нападки, от имени философии, на кого-то из преподавателей факультета. Кого именно – память не сохранила. Вспо- минается, на семинаре обсуждалась проблема причинности в кванто- вой физике. Может быть, это была реакция на статью М.А. Маркова «О природе физического знания», опубликованную в новом тогда жур- нале «Вопросы философии» (1947 г., № 1). Вероятнее всего. (Второй номер журнала, помнится, вышел с большим опозданием в 1948 году). В аудитории ощущение напряженности. Тем памятнее непрохо- дящие мысли, неброско пробивающиеся к сознанию. С тех дней за- Первые учителя Раздел V Знаки памяти 570 571 помнилось – Д.И. Блохинцев говорил о связи квантовых состояний и сопоставлял эту проблему с трактовкой причинности в квантовой механике. Позднее наши философы, избравшие своей темой пробле- му причинности, представят эту мысль как свое достижение, будут повторять ее в своих статьях и книгах. В конце философского семи- нара – это мне хорошо запомнилось – поднялся декан факультета А.А. Соколов. У него в руках книга Ленина «Материализм и эмпири- окритицизм», и он при полной тишине зачитывает из этой книги вы- сказывание классика по проблеме причинности. К этому цитирова- нию и свелось все его выступление. Я приведу это высказывание, оно часто цитировалось и его нетрудно найти: «Действительно важный теоретико-познавательный вопрос, разделявший философские на- правления, состоит не в том, какой степени точности достигли наши описания причинных связей и могут ли эти описания быть выражены в точной математической формуле, а в том, является ли источником нашего познания этих связей объективная закономерность природы или свойства нашего ума, присущая ему способность познавать из- вестные априорные истины и т.п.» (гл. 3, с. 83). Высказывание Ленина в устах декана прозвучало внушительно, и комментариев не потре- бовалось. Ныне и я воздержусь от пространных современных оценок происходившего тогда. Но я снова своей памятью возвращаюсь в Свердловский универ- ситет. Прямой противоположностью А.А. Соколову по стилю были лекции по квантовой механике Д.Д. Иваненко. Известный физик-те- оретик, профессор физического факультета МГУ, в те годы, до войны, переехав из Томска в Свердловск, преподавал на нашем курсе. Читал он доходчиво и образно, стремясь прояснить основные идеи. Расска- зывая, например, о первоначальной модели атома Бора и сравнивая эту модель с представлениями об атоме в квантовой механике, лек- тор пояснял, что в атоме Бора электроны движутся подобно трам- ваям по рельсам, в то время как в современном квантовом атоме электроны подобны движущимся троллейбусам, отклоняющимся, до определенных пределов, от заданной траектории. Это образное сравнение именно с того времени помню до сих пор. Говорят, что человек – это стиль. Возможно, человеческие качества Дмитрия Дмитриевича сказались здесь именно в стремлении предельно ясно представить нам содержание курса. А может быть, он полагал, что студентам провинциального университета неинтересны и не очень важны более глубокие и более сложные концепции квантовой тео- рии. Скажем, проблемы, связанные с принципом дополнительности, мне пришлось осваивать позднее уже самостоятельно. Но так или иначе, лекции Д.Д. Иваненко были для нас открытием нового мира современных научных идей.

Война. Нечаянная встреча с философией

 

Так случилось, что начало войны совпало у меня с окончанием универ- ситета. Мы, студенты, готовились к госэкзаменам и сдавали их летом 1941 г. А когда очнулись от экзаменов, война уже все переменила и пе- ремешала. Мои однокурсники зачислены в военные училища – сроч- но нужны высокообразованные командиры. Слово «офицеры» еще не было в ходу; оно было реабилитировано специальным указом только в 1943 г. Мне, после медицинской комиссии, выдали «белый билет» – освобождение от войны по болезни, вернее, в силу последствий болез- ни: ограничение подвижности суставов. Ищу работу сам. Начинаю пре- подавать – и не только физику, но еще и математику, и астрономию – в средней школе на далекой окраине Свердловска. (Война – препода- ватели уходили на фронт). Многое сохранилось в памяти: и первые столкновения с реальной жизнью, и неожиданные встречи с новыми для меня людьми. Впервые в моей жизни знакомство и совместная ра- бота со столичными жителями, преподавателями, «эвакуированными», как их тогда называли. Мне повезло – пришлось преподавать физику и астрономию в десятом классе столичным ученикам. Встреча с ними – с преподавателями и учениками – это как открытие другого, неведомого доселе мира. И в силу таких негаданных встреч – невольное обращение к самому себе, к привычному образу жизни, образу мыслей. Сравнивая и сопо- ставляя, мы познаем себя. Впервые начинаю осознавать, что, по-види- мому, главное в человеке не уровень образованности, как я наивно по- лагал, а нечто более важное, чему и сейчас не могу дать определение. Мне было интересно и, можно сказать, было весьма благотворным об- щение с преподавателями-москвичами, волею судьбы оказавшимися в далеком от их дома Свердловске. И все же, подвергая строгому отбору знаки моей памяти, я упомяну лишь местную учительницу Елену Нико- лаевну Елькину. Простая жизнь, трудный быт, непомерно отягощенный войной, и вместе с тем в этой простоте – внутреннее достоинство; а работа, учительство, как я почувствовал еще тогда, это служение из- бранному делу, призвание. И тут за меня говорит Пастернак: «... и она жива еще. // Все так же, катясь в ту начальную рань, // Стоят времена, Война. Нечаянная встреча с философией Раздел V Знаки памяти 572 573 исчезая за краешком // Мгновенья. Все так же тонка эта грань». Эти строки я читал еще тогда, когда получал от нее письма и поздравления с праздниками. А в те далекие дни Свердловск наполняется столичными учрежде- ниями – эвакуация. Меня приглашают на кафедру физики лаборантом в Военно-воздушную академию, которая расположилась в одном из корпусов Уральского политехнического института. Решаюсь оставить преподавание. Вскоре узнаю, что в главном корпусе политехническо- го, потеснив хозяев, разместились некоторые факультеты Московского университета. В том числе и философский. Трудно рационально выразить тот порыв, который привел меня на философский факультет. Еще в первые студенческие годы нарастала тревога – многое представлялось непостижимым в мире, в событиях, в людях, в себе. Внешне все казалось нормальным: оставались близ- кие мне друзья – историки Борис и Саша. Есть работа на кафедре; недалеко в г. Касли живут родители (отец, как я уже упомянул, рабо- чий-электрик, мать – домохозяйка) – они предоставляют мне возмож- ность самому искать свою дорогу. Но война обострила все до предела – и условия жизни, и вопросы о смысле происходящего. На демонстрации 7 ноября 1941 г. медленно идем по главной улице Свердловска; падающий снег тает под ногами, холодно, голодно и тревожно. Доморощенные стратеги, идущие побли- зости, авторитетно разъясняют: наши сознательно заводят врага вглубь страны, чтобы потом решительно ударить. При этом уже забыты дово- енные присказки: будем бить врага на его земле. А другие, еще более мудрые, советуют себе и другим поскорее подаваться на север, в тайгу, чтобы выжить. А я ничего не могу понять: говорится, да и пишется одно, а происходит другое. А тут еще свежо в памяти совсем несообразное, трагическое – что же со Славой Пилькевичем? Талантливый математик, мы жили с ним в одной комнате университетского общежития, общались, говорили обо всем на свете, спорили. Нас в комнате четверо, и все разные по своим интересам и оценкам событий, людей или прочитанных книг. Слава всегда резок, категоричен в суждениях. И вдруг, вскоре после начала войны, возможно, в первые дни, ночью будят нас: входят трое в штатском, проверяют у всех паспорта, а Славу уводят. Мы не знаем, что с ним, зачем и почему такое, какова его участь. И никто не может дать ответа на эти вопросы. Позднее мы узнали, что он осужден. А за что? Вопрос остается без ответа. А я могу лишь догадываться – погиб безымянно и безвинно. И, конечно, все тревожащие вопросы приходится задавать прежде всего самому себе и носить их в себе и для себя – тем и безысходнее. Порою наступало осознание безнадежности в поисках ответов. И не приносила утешения наивная иллюзия, что кто-то знает ответы и в со- стоянии прояснить творящееся в большом мире и в малом. Недавно прочел у Льва Шестова: «Философия имеет своим началом не удивле- ние, как думали греки, а отчаяние». Я подумал – это про меня, про мое состояние в то страшное военное время. Поднимаюсь на второй этаж Свердловского политехнического, где разместился философский факультет МГУ. Благо, здание Политехниче- ского через дорогу от помещения кафедры физики, где я работаю. На первом курсе всего пять человек – три студентки и двое студентов, уже вернувшихся с фронта инвалидов войны. Идет 1942 год, самый мрач- ный период войны. Прошу декана философского факультета разрешить мне посещать лекции. Декан разрешает и при этом, выслушав меня, проявляет явную заинтересованность официально зачислить меня на первый курс факультета. На этот счет он должен выяснить возможно- сти такого зачисления. Через несколько дней декан сказал мне, что он воспользовался пребыванием в Свердловске министра высшего обра- зования и получил на этот счет разъяснение. Министр ему сказал, что вообще сразу же после окончания ВУЗа поступать во второй запре- щено. Однако в данном случае можно сделать исключение, поскольку речь идет о получении философского образования после окончания физического факультета. Похоже, что так оно и было, как сообщил мне декан. Официальных бумаг от министерства не потребовалось. Я вижу в этом проявление особенности времени – война во многом сняла пу- стые формальности, обнажила и упростила человеческие отношения. Хотя еще многое из нарочитых формализмов оставалось, что потом, после войны, возродится и усилится. Работаю на кафедре физики и учусь на философском факультете. Это оказалось возможным не только официально, но и во временном смысле – нечастые лекции, в основном вечером после работы. Сейчас это представляется чем-то нереальным и странным – шестеро моло- дых людей, продрогших и усталых, слушают лекции Михаила Алек- сандровича Дынника по античной философии. Сам лектор, как и мы, студенты, сидит в зимней одежде. Он доверительно и тихо, чтобы не застудить голос, рассказывает нам о милетцах и элеатах, о Платоне и Аристотеле. Так началась моя встреча с философской мыслью. Как я помню, Дынник был тогда единственным профессором, читавшим в Свердловске лекции по истории философии на всех курсах философ- Раздел V Знаки памяти Война. Нечаянная встреча с философией 574 575 ского факультета. Зимнюю экзамена- ционную сессию мне удалось успешно сдать, и даже я смог сделать краткий доклад по основным идеям философии Демокрита и Платона. А к весне 1943 г. заговорили о ре- эвакуации, о возвращении универси- тета в Москву. Мне оставалось толь- ко попрощаться с новыми молодыми друзьями. Но декан философского фа- культета неожиданно предложил мне поехать с факультетом в Москву. Все хлопоты, связанные с оформлением документов, он брал на себя. Я при- нял предложение. Вспоминая об этом моем согласии поехать с факультетом в Москву в качестве студента, я ныне думаю, что это был безрассудный по- ступок. Только особого рода жизненная ситуация может оправдать мою решимость – мне предстояли годы еще одной студенческой жизни, ничем не обеспеченной. Идет война, а я еду в неизведанное. Как же я решился на это? – задаю теперь самому себе вопрос. Ре- шающим в моем согласии было, наверное, внутренне состояние, близ- кое к отчаянию, о котором говорит Шестов, ссылаясь на Кьеркегора. Все напряжено, впрочем, как и у всех – война! У каждого по-своему. Невольное знакомство с кругом военных по профессии, с кем я рабо- тал на кафедре физики, их особенный строй жизни и образ мыслей не привлекал меня. Строгая иерархия, даже в научной области, как я ощущал это в себе, что-то разрушала во мне. Об этом можно было только молчать. А тут судьба предлагает крутой поворот. А за ним, пусть призрачная, но все же надежда найти нечто устойчивое в понимании наблюдаемого и мыслимого. Утешительный, если не спасительный свет содержится, как мне показалось, в новых для меня предметах. Но, ко- нечно же, тогда все это скорее смутно ощущалось, чем рационально мною формулировалось. Словом, в конце мая 1943 г. вместе со своими сокурсниками, с эше- лоном, который шел неделю от Свердловска до Москвы, я оказался в столице в качестве студента философского факультета МГУ. Вспоминая этот поворот в моей жизни, я упрекаю себя в неблагодарной моей па- мяти. В Москве я уже не встречал декана философского факультета, которому обязан приездом сюда. Оказалось, что в Москве уже суще- ствует и живет своими заботами философский факультет, независимый от его свердловской части. В суматохе переезда, потерянный и взвол- нованный, погруженный во множество забот, я не удосужился сразу же вспомнить о декане свердловской части факультета. Я больше не встречал его ни в качестве декана, ни в качестве преподавателя фа- культета. По-видимому, как я теперь думаю, он был историком, а не философом. Его имя с годами стерлось в моей памяти, а его фами- лия, которую я помню неуверенно, мало что скажет читателю. Он уже тогда был достаточно пожилым человеком; утешением мне за мое беспамятство может послужить то, что я хорошо помню его облик, его внимательный взгляд и доброту его поступка. Переехав в Москву, мы, студенты факультета, имели дело уже с другим деканом – Дмитрием Кутасовым. А наш микрокурс слился с московским, также небольшим по числу студентов. Вспоминая эти годы, я могу только удивляться тому, что мои понача- лу неопределенные устремления не были остановлены какими- либо внешними силами, просто в силу общей установки к единообразию. Быть может, это была ошибка «большой системы» всесильного госу- дарства, или, как теперь говорят, административной системы. Впро- чем, позднее нашлись люди, из тех, кто составляет эту систему, более зоркие, более «бдительные». Они попытались исправить упущение, соблюдая, понятно, свою корысть. Но об этом, может быть, я напишу позднее. Я не умел заглядывать куда-то вовне, так сказать, за окна трамвая, старался не задевать интересы людей, приверженных системе. И по- тому, наверное, голова оставалась при мне. Возможно, что тут сказа- лась моя склонность скорее к созерцанию, чем к активному действию. Сейчас я могу оправдать себя лишь тем, что эта склонность, быть мо- жет, способствовала моему интересу к философским предметам. При этом странность, если не парадоксальность моего положения в этой новой для меня области, состояла в том, что мое поведение неиз- бежно противоречило явному активизму той «единственно верной» философии, которую приходилось изучать или так или иначе при- нимать. Надо ли напоминать известный тезис, что философы до сих пор (до Маркса) лишь пытались объяснять мир, но дело заключается в том, чтобы его переделать. Философская теория тут расходилась с реальностью моего внутреннего отношения к миру. Меня привлекали по преимуществу попытки объяснения мира, а не стремление непре- менно перекроить его. Спустя годы я смог прочитать в «Метафизике» Раздел V Знаки памяти Война. Нечаянная встреча с философией И. Г. Каплан – декан философского факультета МГУ во время войны (1941-1943 гг.) 576 577 Аристотеля, что «созерцание» (в других переводах – «умозрение») есть самое лучшее и самое приятное для человека. Созерцание мира, а не переделка его. Мне предстояло решать свои задачи, передо мною возникали нео жи- данные для меня трудности, складывались свои интересы, порою не совпадавшие с общепринятыми. Весь предыдущий опыт жизни форми- ровал во мне стремление к независимости, к собственным решениям, к свободным поступкам. Но я, как и все, жил в централизованной и жест- кой системе. Уже тогда я начинал замечать, что не все в этой системе может быть предусмотрено, хотя люди, олицетворяющие ее, убеждены в своем всезнайстве и безусловной правоте своих решений – идео- логия системы требует безусловного подчинения «исторической не- обходимости», которую они собою воплощают. В силу изначальной невозможности такого подчинения система с особенной жесткостью требует от каждого человека полного и безоговорочного послушания, чтобы, несмотря ни на что, продемонстрировать правоту своего учения. Но жизнь неисчислимо многообразна, а люди не детали действующего механизма, призванные выполнять лишь то, что соответствует ограни- ченным функциям такого механизма.

Свобода и культура

 

Каждый человек изначально свободен. Хотя вместе с тем изначально же повязан внешним миром, в котором вынужден жить, миром природ- ным и миром социальным. Нас учили на факультете, что свобода – это познанная необходимость, точнее – сам процесс познания необходимо- сти формировал свободного человека. Так трактовал понятие свободы Энгельс, схематизируя идеи Гегеля. Эта схематизация преподносилась как наиболее глубокое разрешение классической проблемы. «Слепа не- обходимость, лишь поскольку она не понята», – так цитирует Энгельс ве- ликого диалектика. Но я никак не мог уяснить себе, как отсюда вывести мое чувство свободы. Мое непонимание оставалось при мне. Экзамен по Гегелю мне выпало сдавать Валентину Фердинандовичу Асмусу. Гегелевское понимание свободы, благополучно для меня, оста- лось за рамками полученного мною вопроса. Асмус читал лекции по заранее написанному тексту, несколько суховато, но основательно. А экзамен он принимал с каким-то, казалось, снисхождением к нам и вместе с тем с добрым вниманием к нашим беспомощным усилиям по- стигать классиков философской мысли. Его лицо светилось, в особен- ности в те моменты, когда он слышал что-либо разумное в пересказе философских идей прошлого. Асмус с такой легкостью ставил нам са- мые высокие баллы, что и после отличной оценки оставалось ощуще- ние своего собственного невежества в только что сданном предмете. Изучение Гегеля при подготовке к экзамену не убедило меня принять ту схематизацию в трактовке Энгельсом понятия свободы, которую пришлось тогда осваивать. Мне казалось, что такая трактовка понятия свободы служила на деле оправданием примитивного конформиз- ма. Приходилось слышать примерно такого рода рассуждения: если я знаю НЕОБХОДИМОСТЬ действовать так, а не иначе (скажем, по воле верховных указаний), то это означает, что я свободен. Если, скажем, дано указание превозносить от имени философии идеи Т.Д. Лысенко и громить классическую генетику, то, хорошо зная эту необходимость, я могу свободно восхвалять одно и, не зная пределов, поносить другое. В таком случае я действительно свободен, а иначе был бы, возможно, в местах лишения свободы. Не для осуждения, а для примера упомяну об одном философе высокой квалификации, который ныне, насколько я могу знать, пишет в основном по философским проблемам физики. В свое время он в качестве темы кандидатской диссертации избрал философское обоснование учения Мичурина–Лысенко (я формулирую Раздел V Знаки памяти Свобода и культура В.Ф. Асмус (1894-1975) 578 579 общий смысл темы). Автор диссертации, надо полагать, реализовал свой свободный выбор. И все же в этом выборе, я думаю, имело место «познание необходимости». Упоминая в этой связи мои собственные ранние статьи (я бы назвал их сейчас ученическими публикациями), должен заметить, что и я, ко- нечно же, был захвачен идеологической атмосферой того далекого времени. Это выразилось в некоторых, пусть крайне редких, ссылках на живого классика. И все же разработка «актуальных» тем, подобных теме упомянутой диссертации, меня не привлекала. Думаю, что тут спа- сало меня от погружения в «познание необходимости» мое чувство свободы. В качестве темы дипломной работы при окончании философ- ского факультета я избрал анализ понятий массы и энергии в совре- менной физике. Эту тему я продолжил при работе над кандидатской диссертацией. Человеческая свобода – одна из вечных проблем философии. Тут я вспоминаю Канта, для которого понятие свободы, наряду с понятия- ми Бога и бессмертия, оказывается фундаментальной проблемой чи- стого разума. Современный философ Исайя Берлин среди множества значений понятия свободы подчеркивает два его значения: первое значение содержится в ответе на вопрос: «Велико ли пространство, в рамках которого человек или группа людей может делать что угодно», и второе значение возникает в ответе на вопрос: «Где источник дав- ления или вмешательства, которое заставляет человека делать то, а не это?». Разъясняя понятие свободы, И. Берлин пишет: «Обычно можно сказать, что я свободен в той степени, в которой ни один человек или никакие люди не вмешиваются в то, что я делаю. В этом смысле поли- тическая свобода – это всего лишь пространство, в котором я могу без помех предаваться своим занятиям. Если другие не дают мне сделать то, что без них я сделал бы, я несвободен; а если пространство сужают до минимума, можно сказать, что я подвергся принуждению или даже порабощению»4. Трудность здесь в неизбежности антиномии, к которой приводят по- пытки соотнести свободу с необходимостью. Самое глубокое позна- ние необходимости не делает человека свободным. Главная трудность коренится в формировании условий реальной человеческой свободы. Антиномия свободы и необходимости может найти разрешение в по- строении таких социальных отношений, которые обеспечивали бы со- вмещение свободы каждого индивида со свободой всех других. Это-то и оказывается самым трудным. Кант в «Критике чистого разума» пря- 4 Берлин И. Философия свободы. М., 2001. С. 125–126. мо говорит, что именно идею о создании таких отношений и «следует брать за основу при составлении не только конституции, но и всякого отдельного закона». Но тут вспоминается: ведь Энгельс в своей трактовке понятия свобо- ды опирался на Гегеля. Я обращаюсь к тексту «Науки логики» и нахожу там интересную ссылку на Лейбница, который в «Теодицее» приводит, казалось бы, поясняющий проблему образ: если бы магнит обладал сознанием, то он считал бы свое направление к северу определением своей воли, законом свободы. Гегель пишет, что это замечание Лейб- ница лишь кажется остроумным, и предлагает более точное описание предложенного образа. В этом случае, замечает Гегель, поскольку маг- нит обладает сознанием, а значит, волей и свободой, то он является мыслящим существом. Но тем самым «пространство было бы для него как всеобщее пространство объемлющим ВСЕ направления, и потому ОДНО направление к северу было бы пределом его свободы». Вот и человек, думаю я, познавший необходимость и не умеющий помыслить о пространстве возможностей, оказывается скованным пределами своей свободы. Если говорить о соотношении свободы и Раздел V Знаки памяти Свобода и культура Исайя Берлин (1909-1997) 580 581 познания, то можно сказать, что свободен лишь человек, познающий себя в возможно большей полноте реального бытия. Мера его свободы определяется способностью к основательному мышлению, которое по- зволяет ему прозревать возможно более широкие сферы природного и социального. Свобода – это не просто познанная необходимость и не процесс ее познания. Состояние свободы возникает на основе позна- ния поля возможностей, открывающихся человеку в процессе его жиз- ни. Свобода, если говорить кратко, это познание возможностей. Если же у человека нет возможности выбора, тогда он несвободен. Беспощадная власть необходимости и жестокость тех препятствий, которые она нагромождает перед человеком, очевидна. Осознание этой власти часто ведет не к свободе, а к подчинению жестокой не- обходимости. Только сам человек своею жизнью может совершен- ствовать в себе изначальное чувство свободы. В своей книге «Само- познание», рассказывая о себе, Бердяев говорит: «Мне свойственна изначальная свобода». А недавно я прочитал у современного автора: «Само наше представление о свободе с годами превратилось в ощу- щение препятствий на пути к ней, которые надо преодолевать, что, без сомнения, героично, но не приближает нас к пониманию свободы как естественного человеческого состояния». Ощущение свободы как естественного состояния человека совер- шенствуется в результате усилий рефлексии. Я ведь пишу о себе и могу только сказать, что приобретение такого ощущения – это процесс му- чительных переживаний. Только спустя какое-то время осознаешь, что находился на краю гибели – нравственной ли, физической ли. Един- ственный шанс на спасение в этом переживании заключается в по- пытках приобщения к миру культуры, иначе говоря, ко всему тому из созданного историческим человечеством, что способствует достойной жизни каждого отдельного человека. И надо еще понять: не все, что творит и делает человек, достойно его самого. Когда я произношу слово «культура», то кажется, что понимаю его смысл. При зрелом размышлении, однако, оказывается, что это самое неопределенное понятие. И тут меня утешает мысль, что любое поня- тие всегда лишь возможность суждений; само по себе оно не может быть раскрыто никаким однозначным определением. Иногда понятие культуры отождествляется с понятием цивилизации. Для меня социальная ситуация становится в этом отношении более проясненной, если я приму точку зрения, согласно которой эти понятия существенно различаются. Я соглашусь с утверждением, что цивили- зация – это все, именно все, что создается человеком в человеческой истории. А культура – лишь малая часть из того, что творило и продол- жает творить человечество. Это особенная часть, ее трудно отделить от цивилизации, она слита с ней своими корнями. Наверное, можно сказать, что культура – это особенная форма жизнедеятельности, в ко- торой человек стремится усвоить и реализовать все лучшее, вырабо- танное и выстраданное в исторической жизни человечества. Недавно я прочитал, что культуру следует понимать как «сферу про- изведений», в отличие от сферы продуктов (область потребления) и от сферы орудий (область производства). Тут имеется в виду область, если можно так сказать, высокой культуры – произведения литературы, музыки, живописи, возможно, результаты научных исследований, фи- лософских произведений. Однако при такой трактовке понятия культу- ры остаются вне рамок рассмотрения такие, например, проблемы, как культура производства или культура потребления, или, скажем, культу- ра быта, культура общения и т.п. Все эти феномены, согласно указанной трактовке, вынесены за сферу культуры. Иногда различают исторические эпохи по особенностям той куль- туры, которая характерна для данного исторического времени. Гово- рят о культуре античной Греции или культуре в эпоху Возрождения. По словам Зои Маслениковой, опубликовавшей записи своих бесед с Пастернаком, автор «Доктора Живаго» утверждал, что не любит слово «культура»; это слово ассоцииру- ется у него с культуртрегерством. Свое отношение к этому слову он вложил в уста «феноменаль- но образованной» Симочки Тун- цовой из знаменитого романа. Она рассуждает так: развитие человеческого духа распадается на отдельные работы, огромной продолжительности. Вместо слов «культура античной Греции» она говорит: «Такой великой работой была Греция». Культура это работа, прино- сящая плоды не только самому себе, но тем самым и всем дру- гим – близким и далеким. Это именно работа, в том числе и ра- бота мысли. Всякие деяния, уни- жающие человеческое достоин- ство, а тем более разрушающие Раздел V Знаки памяти Свобода и культура Книга З. Маслениковой «Портрет Б. Пастернака» 582 583 жизнь, условия человеческого существования, лежат вне культуры. А сколько таких деяний в истории ив нашей сегодняшней жизни – не счесть. В лучшем случае, это можно было бы назвать деяниями циви- лизации, но никак не областью культуры. Хотя люди, ответственные за такого рода деяния, с непомерным самомнением мнят, что они куль- турные люди, на том основании, что имеют образование, читают и даже пишут книги, а некоторые из них иногда еще и сочиняют стихи. Вспоминая свое прошлое, свои давние переживания, я пытаюсь ос- мыслить свою жизнь, обращаясь к ключевым понятиям исторического описания. В числе таких понятий меня и привлекают понятия свобо- ды и культуры. Обращаясь к попыткам вспомнить прошедшее, еще раз убеждаюсь в невозможности четко отделить мое нынешнее понимание происходившего от того прежнего моего осознания совершающегося на моих глазах. И все же вопреки невозможности различить в памяти прошедшее от его нынешнего осмысления могу сказать, что уже тогда смутно начинал волновать вопрос: как же в этой громаде неуемной ак- тивности практических дел и теоретических построений усмотреть то, что обычно называется культурными деяниями или просто культурой? Может быть, самый ценный, в теоретическом отношении, итог моих пе- реживаний состоит именно в том, что пришлось сформулировать для себя упомянутый вопрос. А вопрос, если он постоянно живет в созна- нии, важнее ответа. Мое ощущение свободы, как я теперь думаю, проистекает из моей способности обозреть, в меру моих сил, поле возможностей и тем са- мым оказаться перед выбором: что же я могу понять и принять из не- объятного мира цивилизации – из всего того многообразного и необо- зримого, что создано в человеческой истории? Я стою перед выбором: какая же частица этого мира поможет мне ощутить себя человеком. И, конечно же, в поисках и оценках возможностей неизбежно делаешь ошибки, иногда горькие, непоправимые. За свободу приходится пла- тить напряженностью жизни и выбора перед многообразием возмож- ностей. Я возвращаюсь к времени, когда пришлось сделать нелегкий выбор и принять решение ехать в Москву вместе с философским факультетом. Результат этого переезда был для меня потрясением. Словно я ока- зался в другой стране, в других, чуждых мне условиях жизни. Образ мыслей, мироощущение окружавших меня людей, их поведение и по- ступки вызывали во мне внутренний протест. Однажды это мое ощу- щение прорвалось сквозь годы молчания, и как-то, уже в 1950-х годах, я сердито бросил замдиректора Института философии А.Ф. Окулову: «Можете ли вы понять, что я ощущаю себя эмигрантом в своей стране, и вы укрепляете меня в этом ощущении». Такое я мог сказать только ему. Другие из руководства, как я понимал и чувствовал, были просто не в состоянии воспринять что-либо подобное, а если бы и услышали, то реагировали бы, как полагалось по их чину и месту в социальной иерархии. Окулов проявил человеческое понимание и не предал мои слова огласке. В те времена такие мои слова могли стать удобным по- водом для идеологического доноса. Ныне я прочел у Александра Зи- новьева, что он и его семья в первые годы жизни на Западе пребывали в шоковом состоянии. Отнюдь не сравниваю себя с ним, но могу его понять, ибо сам испытал нечто подобное при переезде в Москву. Сто- лица, как я уже заметил, оказалась для меня странным, удивительным миром. Единственно, что сближало с москвичами, – это общность язы- ка. Все остальное представлялось чужим и казалось враждебным. С удивлением и чувством внутренней солидарности я обнаружил, что мои переживания по приезде в Москву совсем не только мои личные. Я тут не исключение. Оказывается, все это типично, и не только для военной Москвы. Об этом выразительно написал Владимир Войно- вич в своих автобиографических беседах. «В 1956 г., – пишет он, – я эмигрировал из Керчи в Москву. Хотя оба эти города расположены в пределах одного государства, переезжающий в столицу провинциал, если у него в Москве нет, как говорится, "руки", терпит все бедствия и лишения, какие выпадают на долю человека, попавшего в чужую стра- ну. А то и похуже. Говорят вроде на одном языке, но ничего не понятно. Работу не дают без прописки, прописку не дают без рабо- ты. В гостиницу не пускают, с вокзала выгоняют. В сквере на лавочке прикорнешь, а тут тебе "раковая шейка", то есть воронок милицейский. А в милиции зависит от того, на какого начальника попадешь. Если на плохого, то в двадцать четыре часа могут выслать. Если на хорошего, то, может быть, только морду набьют и отпустят. Поэтому, когда эми- гранты рассказывают мне, какие ужасы они пережива- ли в Нью-Йорке или Париже, я только вежливо усмехаюсь, Раздел V Знаки памяти Свобода и культура В. Войнович (р.1932) 584 585 но не спорю. Кому не приходилось быть эмигрантом в Москве, тот не поймет». С москвичами, как уже было упомянуто, я встретился еще в Сверд- ловске. Эвакуированные из столицы, они отличались, мне показалось, особенно прагматическим отношением к жизни. Конечно, это было трудное время, и москвичи оказались в условиях неустроенности и непривычной им среды. И все же создавалось впечатление, что они претендуют на особенное к ним отношение, не замечая условий жиз- ни аборигенов. Условия эти были неописуемо трудными, и не только в военное время. Вот одно грустно-комическое воспоминание. В широких коридо- рах Свердловского политехнического, на этаже, где размещались фа- культеты Московского университета, холодной зимой 1942 г. я часто слышал нарочито громкий стук подошвы, оторвавшейся от довольно приличных ботинок. Стук этот был порою слышен и в аудиториях. Я удивлялся: подошву можно было привязать, если не было возможности нормальной починки, как это делали многие в то нелегкое время. Од- нако владелец шумной подошвы не хотел этого делать. Мне объясни- ли, что великовозрастный баловень московских родителей тем самым демонстрировал свое возмущение – люди не видят его бедственного положении и не выдают ему новой обуви. Все должны понять, что ЕМУ плохо и об этой горькой его участи стучит его подошва. Разумеется, это лишь забавная иллюстрация далеко не веселого феномена: мы осо- бенные люди, и нам «положено». С молодым максимализмом я назвал претензии москвичей на не- кую избранность столичной ограниченностью. В связи с этим воспо- минанием думаю сейчас, что это, наверное, проявление феномена самомнения, идущего из глубины веков, самооценка особой избранно- сти, воспроизводимая на самых различных основаниях – на основании принадлежности к городу ли, к партии ли (в особенности правящей), или нации. Я полагаю, что различия в этих основаниях несущественны, а сходство поразительно и, главное, несет в себе опасные возможности социальных катаклизмов. И, конечно же, дело не в различиях самих по себе. Различия между людьми – между городами, между партиями, или между нациями, или различия по профессии (условно назовем это различием между кла- нами) естественны, более того, необходимы и плодотворны. Различия между интеллектуальными каркасами, в которых и на духовной основе которых живет та или иная социальная группа, жизненно необходимы для существования любого человека. Отсутствие различий и даже само стремление их устранить ведет к застою, деградации, а порою и к ги- бели. Для естественного и плодотворного существования необходимо взаимовлияние, взаимодействие, диалог между людьми, живущими в разных интеллектуальных и жизненных мирах. Опасность не в разли- чиях самих по себе, но в воображаемом превосходстве, в утвержде- нии и провозглашении особой роли, высокой избранности того клана, к которому я принадлежу. Легче всего увидеть различие – для этого не требуется каких-либо интеллектуальных усилий. В самой действитель- ности, в том числе и социальной, различия возникают сами собою. Для того, чтобы они возникли, не требуется не только интеллектуальных, но и физических усилий. Выражаясь старинным слогом, можно было бы сказать: природа наслаждается различиями, непрестанно порождая разнообразие. И все же высшее проявление интеллектуальности за- ключается в поисках единства. Не надо большого ума, чтобы усмотреть свое отличие от других и возгордиться этим отличием. При встрече с москвичами меня задевало именно такое, как мне ка- залось, вольное или невольное проявление высокой особости. Я могу принять и понять любое различие, непохожесть. Но когда человек, мо- жет быть по укоренившейся привычке, говорит наставительным тоном, как приобщенный своим положением к истине, то мне это представ- лялось либо смешным, либо досадным и неприятным, в зависимости от ситуации. В таких случаях я старался не вступать в спор. Однаж- ды в московском доме, где я был принят, в разговоре я обмолвился о столичной ограниченности. Отец семейства наставительно мне разъ- яснил: можно говорить только о провинциальной ограниченности, но «столичная ограниченность» – это понятие не имеет смысла. Мне оста- валось только улыбнуться и замолчать, как бы приняв разъяснение. И все же, приехав в столицу, приобретая новых друзей, я постепен- но входил в непривычный для меня уклад жизни и учился различать людей не по принадлежности к клану или к городу, но по реальным поступкам, по едва уловимым чертам поведения, по присущему обли- ку. Многим из них я благодарен неизмеримо. В разные моменты моей новой жизни они поддерживали меня в моих трудностях и испыта- ниях, а порою спасали. Ходом жизни, нечасто, но все же открывались мне удивительные личности. Запоминалась редкостная доброта и са- моотверженность. Чаще всего это были люди старше меня. А я в суете казавшихся важными дел не удосуживался отдавать им должное. Их уже нет, осталась лишь память. Среди них Александра Авельевна. Она спасла меня, предприняв энергичные меры, когда я оказался в шоко- вом состоянии вследствие острой болезни (в мои аспирантские годы). О других проявлениях удивительной доброты ее и ее семьи мне сейчас еще трудно говорить.

Философский факультет: А.Ф. Лосев, С.А. Яновская, В.Г. Фридман

 

В 1947 году я окончил философский факультет. Поистине учили нас чему-нибудь и как-нибудь. На первом и втором курсах нам еще препо- давали латинский язык. Эпиграфы разбирать мы, кажется, научились. Вскоре преподавание латыни отменили: зачем советским филосо- фам этот «мертвый» язык! Зимой 1943 года начал преподавать логику А.Ф. Лосев. Вспоминаю – в крохотной, холодной аудитории на Моховой (нас всего 10–12 студентов) мы сидим в зимней одежде, как и наш лектор. Я сижу у окна за первым столом-партой лицом к лицу с Ло- севым. Запомнилось: его холщевый портфель-мешочек (бытовая при- мета тех лет) отложен на подоконник. Первые слова произносились неторопливо, негромко, лектор как бы начинал размышлять вслух. Это было скорее начало доверительной беседы, чем лекции в общепри- нятом значении этого слова. В памяти сохранился общий смысл пора- зивших меня тогда первых его утверждений. В них было стремление дать нам общую предварительную характеристику предмета и, вместе с тем, в них явно слышалась оценка интеллектуального уровня совре- менников. Все люди говорят и спорят, высказывают, как им кажется, свои мысли (примерно так начал свою лекцию Лосев) и, не обращаясь к самим мыслям, не задумываясь о них, люди полагают, что они что- то понимают. А ведь если хорошо подумать, то оказывается, что люди ничего не понимают. Более пристальное изучение того, как протекает мысль у людей, дает нам явную картину спутанности и часто несооб- разности произносимого или написанного. Лосев успел прочитать нам две или три лекции. Когда не состоялась очередная лекция, я подумал, что лектор, возможно, заболел. Бывает, подождем выздоровления. Однако более осведомлённые студенты объяснили мне: оказалось, что лектор – идеалист-кантианец и потому уволен с факультета. Где же им, философским администраторам, вни- кать в такие тонкости – кто кантианец, кто гегельянец. Ныне мы знаем, что нелепо приписывать Лосеву кантианские воззрения: главное, что наш лектор – идеалист, и этого для них достаточно. В те годы это зву- чало неотразимым обвинением. Задача была выполнена – продемон- стрировать перед высокими инстанциями свою «бдительность». Так наш курс лишился возможности интеллектуального общения с выдаю- щимся философом ХХ столетия. Спустя сорок лет, в 1983 году, состоялась моя вторая встреча с А.Ф. Лосевым. На этот раз для меня более живая и более плодотворная. В упомянутом году вышла книга «Диалектика отрицания отрицания». Это книга-диспут по теме, обозначенной в ее названии. Идею такого рода книг выдвинул Б.М. Кедров и настойчиво стремился реализовать эту свою идею. С его стороны это была попытка внести оживление в застоявшуюся систему советской философии. Но даже такая попытка вызвала глухое сопротивление. Кедрову все же удалось, преодолевая страхи издателей перед верховными идеологами, издать две книги из задуманной серии. В первой книге – «Диалектическое противоречие» (1979) – среди других авторов приняли участие в дискуссии Э.В. Ильен- ков и Г.С. Батищев. Во второй книге – «Диалектика отрицания отрица- ния» – согласился принять участие А.Ф. Лосев. По замыслу Кедрова, авторы книги сначала представляют текст на 10 стр. Затем каждый из авторов получает все эти тексты и пишет такой же по объему текст с критикой избранного им соавтора. Критикуемый получает возможность ответить. Затем все эти тексты – первичное вы- ступление, критика и ответ на критику – публикуются в книге. Краткое заключение, подводящее итог дискуссии, подготовил В.А. Лекторский, который сам не принял участие в дискуссии, но, по словам Кедрова, выполнил «роль своего рода арбитра». Нелегкую работу по объединению в книгу двенадцати различных выступлений авторов на заданную тему взяли на себя философы из Свердловска – В.К. Бакшутов и В.И. Карюкин. В конце 1980 г. они опу- бликовали в Уральском научном центре первичные тексты в виде Раздел V Знаки памяти Э. В. Ильенков (1924 - 1979) Философский факультет: А.Ф. Лосев, С.А. Яновская, В.Г. Фридман 588 589 ротапринтного издания и разослали авторам. После получения кри- тических ответов на это издание Кедров, ведущий подготовку книги, обнаружил, что никто из участников дискуссии не реагировал на опу- бликованный в Свердловске текст Лосева. Кедрова обеспокоил этот факт. Он опасался, что издатели задуманной им книги (книга выходила в «Политиздате») воспользуются этим обстоятельством как предлогом для того, чтобы исключить из книги текст Лосева. Опасения Кедрова имели основание. К этому времени вышла книга Лосева «Владимир Соловьев». Из Отделения философии Академии наук поступил сигнал в ЦК («сигнал» – так деликатно, по научному, назывался тогда идеологический донос). Небольшая книга Лосева о выдающем- ся русском философе оценивалась как порочное сочинение. Я не буду описывать глухие ходы, о которых говорили тогда сведущие люди, ходы, направленные на дискредитацию книги Лосева, а заодно и ее автора. Скажу только, что в результате всего этого я не смог купить ее в Москве. Эту книгу, по моей просьбе, прислали мне друзья из Свердловска. Словом, опасаясь за текст, представленный в эти дни Лосевым, Ке- дров вызвал меня (я один из соавторов книги) и, подробно объяснив ситуацию, просил меня внимательно прочитать текст Лосева и, в соот- ветствии с общим замыслом книги, написать на этот текст критические замечания. Я согласился на эту, как оказалось, нелегкую для меня рабо- ту – пришлось преодолевать своеобразный и не всегда для меня ясный стиль нашего философа. Текст Лосева вызывал удивительное интеллектуальное переживание, вынуждал мыслить. Об этом я написал в самом начале своего крити- ческого ответа. Казалось бы, у Лосева все сводится к описанию типов отрицания, выделенных и прописанных им. Но вдумываясь в ход его мыслей, начинаешь если не понимать, то чувствовать глубину анализа обсуждаемой категории. Первый тип – дискретное отрицание. Это – максимально абстрактная процедура. Затем идет аналитическое отри- цание. Тут Лосев обращается для пояснения к геометрическому обра- зу движущейся точки. Этот тип отрицания несет в себе возможность возникновения нового, и, тем самым, мы переходим к дифференци- альному отрицанию, которое реализует возможность возникновения новизны. А далее интегральное отрицание, которое, упрощенно говоря, представляет собою сумму аналитического и дифференциального от- рицаний. Наконец, метрическое отрицание, которое «переносит смыс- Философский факультет: А.Ф. Лосев, С.А. Яновская, В.Г. Фридман Раздел V Знаки памяти Г. С. Батищев (1932-1990) А.Ф. Лосев (1893 - 1988) 590 591 ловую структуру трех отрицаний в материальную, предметную, реаль- но исчислимую область». Далее у Лосева идет тонкий анализ типов метрического отрицания. В моих критических замечаниях по первоначальному тексту Лосева я обратил внимание на неясность некоторых утверждений и, как мне показалось, несогласованность, если не сказать противоречивость, от- дельных его положений. Вспоминаю, как с некоторой напряженностью я ожидал ответного текста со стороны Лосева. Ответ поступил вскоре. Мои усилия вдумываться в текст, написанный Лосевым, отозвались до- верительными размышлениями, в которых интеллектуальная культура и дар человеческого общения сняли мою напряженность. Я лучше уяс- нил себе смысл своих замечаний и своих непониманий. Ответ Лосева задавал образец стиля творческих дискуссий. В процессе редактиро- вания книги в издательстве говорили, что следовало бы другим авто- рам смягчить свои полемические выпады и попытаться следовать в этом отношении стилю возражений Лосева. Я приведу несколько мест из ответа Лосева. В первых своих словах в ответе на мою критику, как бы продолжая спокойный разговор, он пишет, что «замечания Н.Ф. Овчинникова, сделанные в связи с моей формулировкой типов диалектического отрицания, произвели на меня вполне благоприятное впечатление как в своей положительной, так и в отрицательной части». И несколько далее: «Несмотря на некоторые критические замечания, Н.Ф. Овчинников прекрасно разбирается и в моем аналитическом отрицании, довольно правильно оценивая его как непрерывное становление, и в дифференциальном, а также инте- гральном отрицании». Теперь я вижу, как, возражая, Лосев прежде всего ищет основания критических замечаний в свой адрес. Эти основания он видит сначала в собственном тексте и лишь затем в тексте критика. Именно такой прием открывает ему возможность углубить и прояснить предмет обсуждения. «Вероятно, – отвечает Лосев на критику, – ввиду несовершенства моего изложения Н.Ф. Овчинников напрасно припи- сывает мне утверждение, будто дискретное отрицание тоже есть суще- ственная принадлежность мышления. Я этого никогда не думал. Если я говорю о том, что дискретного отрицания нет в действительном бытии, но что оно есть и может быть в мышлении, то я здесь имею в виду дис- кретное отрицание не как конститутивный момент мышления, но как ошибочное мнение метафизически мыслящих философов». Но я возвращаюсь своей памятью на философский факультет. В 1945–46 гг. курс истории математики читала нам Софья Александровна Яновская. Небольшого роста, полноватая, она всматривалась в каждо- го из нас сквозь простые круглые очки и спокойным, хотя и звенящим порою голосом пыталась пробудить в нас интерес к предмету. Слушая лекции Яновской, я начинал понимать, что история науки сама по себе интересна и может стать предметом профессиональных занятий. Янов- ская раскрывала нам процесс рождения математических идей в их исторической конкретности. И вместе с тем она хотела в этой конкрет- ности представить нам глубинный поток математической мысли, далеко выходящий за рамки формул и специальных правил. В её лекциях я по- чувствовал, представил себе поразительный замысел Евклида постро- ить всеобъемлющую и строгую науку о пространственных и количе- ственных отношениях природного мира. В привычных математических курсах этот замысел полностью исчезает – остается лишь застывшая схема когда-то живой мысли, полной непреходящего смысла. Я сожалею, что в учебной программе факультета не было пред- усмо трено подобного курса по истории физики. Некоторые фрагменты из курса современной физики читал Владимир Георгиевич Фридман. На его лекциях я осознал, что научные идеи можно излагать и изучать не только догматически, как это обычно преподается, но и критически. При этом в слово «догматически» я не вкладываю какого-либо оце- ночного смысла. Догматическое и критическое изучение – это впол- не равноправные, я бы сказал, дополнительные, способы постижения знания. К сожалению, в то время это был весьма краткий, по числу отпущен- ных часов, курс лекций. Основательное, насколько это было возможно в кратком курсе лекций, изложение современных физических теорий дополнялось лектором критическим анализом этих теорий, их основ- ных понятий и законов. Это было новым и интересным для меня. Под руководством Фридмана в 1947 г. я писал дипломную работу по теме «Понятия массы и энергии в современной физике». Руководители фа- культета не жаловали Фридмана. А примерно в 1948–49 гг. уволили его – развертывалась кампания борьбы с космополитизмом. Не очень понимая происходящее в большой идеологии и в большой политике, мы с моим другом Авениром Уёмовым, который в те годы заканчивал философский факультет, решили прийти к Фридману домой, как бы показывая ему, что его ученики не забыли его. Я только теперь пони- маю, почему он принял нас настороженно – он лучше нас знал, какая опасность нависла над ним и его сыном, доцентом филологического факультета, к тому времени тоже уволенным из университета. И все же, как я теперь понимаю, присущая ему культура общения сказалась в том, что он поговорил с нами и даже показал объемистый том своей докторской диссертации, посвященной философскому анализу теории относительности. Диссертацию эту ему так и не позволили защитить. Раздел V Знаки памяти Философский факультет: А.Ф. Лосев, С.А. Яновская, В.Г. Фридман 592 593 Но я вернусь к воспоминаниям о Софье Александровне. Как я смог понять уже тогда, она прожила более трудные годы, чем наше поко- ление. В свои молодые годы она была, как и многие, захвачена го- сподствующей идеологией. Скажем, разделяла призыв выявлять проявление классовой борьбы в математике, основательно изучала математические рукописи Маркса. Насколько я могу судить, ко всему сказанному вело её стремление к основательности во всех своих ув- лечениях и занятиях. Думаю, что эта же черта её личности привела к более глубокому пониманию социальной ситуации, в которой ей при- шлось жить, и избавила её от прямолинейного воздействия принужда- ющей идеологии на содержание её собственной работы. Хотя, конечно же, воздействие это так или иначе продолжалось. Уже тогда, когда мы слушали ее, она умела понять и оценить, кто есть кто. Читая лекцию, она обращалась к каждому лично, а не к курсу как таковому. Она всматривалась в лица – нас было немного – и, наверное, стремилась понять каждого. Иногда в памяти сохраняются странные события. Только потом осознаешь – они знаки времени. Вспоминаю, на нашем курсе учился некий Женя. Он мало что понимал в преподавае- мых нам предметах. Это для нас было очевидно. Да не эти предметы интересовали его – как мы догадывались, у него была особая задача, скажем по-научному, быть носителем особой информации, подавать сигналы высокому начальству. Как и другие занятия, он исправно посе- щал лекции Яновской и даже иногда задавал ей вопросы. И вот экза- мен. Нас немного, мы все в одной комнате – и те, что ответили, и те, кто готовится отвечать. Еще сохраняется простота отношений, характерная для военных лет. Женя пытался готовиться к экзамену вместе с нами, и потому мы хорошо видели – он мало что знает, и, конечно, далек от понимания предмета. И вот мы с удивлением видим, как Софья Алек- сандровна, напряженно улыбаясь, слушает нелепое бормотание Жени и, внезапно прерывая его, говорит, обращаясь к нам: «Я ставлю ему отлично». Мы от неожиданности дружно смеемся. Только потом пони- маем, что это был заранее обдуманный поступок с ее стороны. В 1946–47 гг. Яновская начала читать нам курс математической ло- гики. Однако вскоре чтение курса прекратилось. Уже тогда начина- лась кампания всеохватывающей идеологизации, в которой главной задачей провозглашалась беспощадная критика всего иноземного. В 1947 г. вышел перевод книги Д. Гильберта и В. Аккермана «Основы те- оретической логики» под редакцией и с предисловием С.А. Яновской. Книга сразу же подверглась идеологическому осуждению. Современ- ная математическая логика объявлялась лженаукой. Только в марте 1959 г., спустя более десятилетия, была создана в МГУ кафедра ма- тематической логики, которую Софья Александровна возглавляла до своей кончины в 1966 году.

Невольные размышления о государстве

 

Идеологическое вмешательство в нормальный учебный процесс и, конечно же, во все сферы жизни, не только университета, реализо- вывалось разветвленным государственным аппаратом. Война не- сколько смягчила такое вмешательство – не до того, и без того не- имоверно трудна жизнь. Что говорить, война – это трагедия: гибнут люди, возвращаются искалеченные. Мой старший брат Василий погиб Раздел V Знаки памяти С. А. Яновская с Н. Ф. Овчинниковым, 1947 г. Невольные размышления о государстве 594 595 в 1944 г. на землях Югославии. Средний брат – всю войну на север- ном фронте, вернулся израненным. Близкий друг Борис погиб под Кенигсбергом в апреле 1945 г. Но вопреки страшным испытаниям, я непрестанно слышал, как у оставшихся в живых прорывался голос надежды, в особенности к концу войны. Из разговоров с родными, из бесед с друзьями, из мимолетных слов знакомых и незнакомых соз- давалось ощущение, что люди полны ожидания глубоких изменений к лучшему. Порою это ожидание прорывалось на страницы газет и журналов. Казалось, наступало время коренных перемен, люди были полны стремления к построению достойной жизни после войны. И это ощущение нарастало по мере приближения к концу войны, и оно сохраняло нас, несмотря на трудные условия жизни, неизмеримо бо- лее тяжелые, чем ныне. Вспоминаю, как весною 1944 года, ожидая трамвая, я остановился у газетной расклейки. В газете «Правда» опубликованы стихи: «Все ны- нешней весной особое. // Живее воробьев шумиха. // Я даже выразить не пробую, // Как на душе светло и тихо». И заканчивается стихотворе- ние, как ныне легко судить, наивно-мечтательными строчками: «Мечта- телю и полуночнику // Москва милей всего на свете. // Он дома, у пер- воисточника // Всего, чем будет цвесть столетье». Я цитирую эти стихи по сборнику «Стихотворения и поэмы Бориса Пастернака» (1965), и датированы они в этом сборнике 1944 годом. Я хорошо помню, что впервые я прочел их на том газетном стенде. Я думаю, что стихи за- помнились мне потому, что они зазвучали тогда в настрой времени. Поэт так узнаваемо выразил этот настрой. Легко понять, что ожидания новой жизни не могли быть реализованы сами собою. Новую жизнь могли принести только люди, вернувшиеся с войны, повидавшие мир. Предчувствие радикальных перемен осозна- вали и верхи, безраздельно господствовавшие над всеми нами – над каждым и над всей большой страной. В те дни изучал я, наряду с другими предметами, премудрости исто- рического материализма. Предметом моих старательных размышле- ний и, скажем так, внутренних вопросов, и не только ради предстоящих экзаменов, была в особенности проблема государства. Это было так давно, что, вспоминая теперь то время, я процитирую ради точности то, что в общих чертах помнится мне и до сих пор. Вот что, оказывается, написано у классика: «И в лучшем случае государство есть зло, которое по наследству передается пролетариату, одержавшему победу в борь- бе за классовое господство». Вчитаемся в текст: «И в лучшем случае…». Значит, и лучшее государство есть зло, а ведь мы стремились построить именно лучшее. Понятие государства, насколько я сейчас могу понять, употребляет- ся здесь в ограничительном смысле – это власть, аппарат власти. Хотя, надо заметить, что значение этого понятия часто настолько расширяет- ся, что оно становится неопределенным. Держава, страна, народ, терри- тория – и все это государство. А, по Гегелю, только в мире государства человек обретает свободу. Гегель явно имел в виду идеальную форму управления общественными процессами. Такая размытость смысла и широта значения в интересах того аппарата власти, который, строго говоря, и называется государством. Вопреки Гегелю, государство – это, скорее, инструмент подавления свободы, а не ее обретения. Уже тогда, при первом чтении работы Ленина, меня поразило, что такая суровая оценка института государства вполне совпадает с его оценкой анархистами. Чтобы оживить в памяти сказанное, я обраща- юсь к небольшой книге Петра Алексеевича Кропоткина «Анархизм». Излагая сочувственно идеи Бакунина, Кропоткин пишет: «Государство было исторически необходимым злом, но его полное исчезновение, рано или поздно, будет равно необходимо». Исторический спор с анархистами шел лишь о сроках устранения этого зла. У князя Кропоткина нет сомнения, что зло не может быть взя- то в качестве средства для добрых дел. Ленин же полагал, что не только можно, но необходимо использовать институт государства в качестве средства построения нового, справедливого общества. После решения этой исторической задачи можно будет начать процесс постепенного отмирания этого зла. Получается, что высокая цель оправдывает то, что зло-государство используется как средство для достижения этой вы- сокой цели. Надо бы еще отметить, что термин «анархизм» образован от грече- ского слова «архе» (власть) и приставки «ан», означающей отрицание. Впервые его употребил Прудон, характеризуя общество, в котором права собственности защищены от захватнических поползновений государства. Этот термин противники анархистов стали настойчиво на- вязывать сторонникам реформ государственного устройства, подчер- кивая тем самым очевидную, как им казалось, нелепость учения, отри- цающего власть. Странным образом, этот термин закрепился в языке и даже стал употребляться теми, которые вначале назвали себя «феде- ралами», «анти-авторитариями» и подобными наименованиями. Ныне я думаю, что современным сторонникам анархизма было бы полезно отказаться от дискредитирующего их учение наименования и приду- мать что-либо более подходящее. Впрочем, слова не столь существен- ны, сколько идеи и систематически развитые теории. Остается только задать риторический вопрос: разве история ХХ в. не демонстрирует Раздел V Знаки памяти Невольные размышления о государстве 596 597 нам неумолимую тенденцию к федерализации, не выявляет настойчи- вое стремление людей к самоорганизации, к самоуправлению? Но, конечно, преподаватели философского факультета понимали неизбежность подобного рода мыслей и рассуждений в студенческой среде, в особенности того, что касается оценок нашего пролетарского государства. Чтобы предупредить, может быть, невольную теоретиче- скую крамолу, на лекциях и семинарах настойчиво, по разным пово- дам повторялась мысль, коль скоро речь заходила о государстве, что наше государство качественно отличается от всех других, имевших ме- сто в истории. Разумеется, это качественно высшая ступень в развитии государственности. В особенности часто это утверждение повторялось на семинарах Зи- новия Яковлевича Белецкого. Мои сокурсники хорошо помнят его. Да и не только они – он был своего рода выдающейся фигурой факультета. Убежденный сталинист, он был по-своему оригинален. Чем и привле- кал некоторых студентов, а у иных был кумиром. В чем же проявлялась его оригинальность? Да в том же, только более жестком и нетерпимом к возражениям стиле высказываний известных, уже упомянутых выше утверждений. Эта жесткость казалась смелостью и тем привлекала. Ко- нечно, в этом стиле сказывался характер, проявлялась его личная осо- бенность. Но теперь я думаю, что его впечатляющая уверенность в себе имела основание еще и в принадлежности к организации, которая по своему изначальному замыслу, так сказать, по своей природе, всегда права, что бы ни совершалось ею. Надо полагать, что все беды чело- веческой жизни, во все исторические времена и в особенности в ХХ веке, проистекают от людей и организаций, в основе действий которых лежит их убеждение в своей непреклонной правоте, их абсолютная уверенность, что они никогда не ошибаются. Не повышая голоса, но твердо и подчеркнуто Белецкий не уставал по- вторять: революционный переворот в философии, совершенный марк- сизмом, в том и заключается, что в этом перевороте все предшествующее было разрушено и все построено заново. При этом надо было усвоить, что величие новых идей не нуждается в преемственности. В качестве неотразимого аргумента утверждалось, что новые идеи возникают не- посредственно из условий материальной жизни общества, а выводить их из предшествующего знания, значит, проповедовать ложную теорию филиации идей. Мы не замечали тут уловку языка, как не замечал ее и Белецкий: иностранное слово «филиация», означающее преемствен- ность, связь, становилось как бы аргументов против преемственности. Упоминание работы Ленина «Три источника, три составных части марксизма» повергало Белецкого в тихий гнев. Студент, нечаянно об- молвившийся на экзамене о содержании этой работы, был обречен. Прямой критики Ленина с его стороны, конечно, не было. Но мы хорошо улавливали его резко отрицательное отношение к нашим наивным по- пыткам обратиться к каким-либо предшественникам великого учения. Мы должны были усвоить: у нас, после революции, все особенное, каче- ственно иное, ничего общего не имеющее с историческим прошлым – и система идей, и государственная система. Впрочем, одно исключение из этой жесткой установки на отрица- ние преемственности все же имело место: о некоторых представителях русской философской мысли все же можно было говорить как о вплот- ную подошедших к диалектическому материализму и, увы, остановив- шихся перед историческим материализмом. Я неожиданно заслужил благосклонное внимание Белецкого своим докладом на его семинаре, в котором попытался пересказать идеи Герцена в замечательных, как я сейчас думаю, «Письмах об изучении природы». Это внимание ре- ально проявилось в том, что, когда я поступил в аспирантуру Инсти- тута философии, он предложил мне по совместительству преподавать философию на каком-либо из естественных факультетов (это было в 1948–49 учебном году). В те годы кафедра диалектического материа- лизма, заведующим которой был Белецкий, была единственной фило- софской кафедрой всего университета. Теперь, спустя много лет, начинаю понимать, что только непререка- емый идеологический авторитет Белецкого открыл мне, беспартийно- му, возможность преподавать философию. Преподавание философии было привилегией членов партии. Как и все другие привилегии, она строго охранялась. Каждый год, перед началом занятий, меня вызы- вали в райком партии для беседы с инструктором, который мог запре- тить или разрешить преподавание. Он приглашал меня присесть возле его стола, перелистывал бумаги, как я понимаю, мои анкетные данные, характеристики, произносил междометия, вроде, «так-так», а потом, бегло взглянув на меня, изрекал какие-то разрешающие слова. В годы оттепели эта процедура была, по-видимому, отменена – меня больше не вызывали, и я, как бы по инерции предыдущих решений, продолжал преподавание. В 1960 г. специальным постановлением правительства все работы по совместительству были запрещены. Запрет этот продол- жался недолго, но я больше не возвращался к преподаванию, остава- ясь сотрудником Института философии После защиты докторской диссертации в 1967 г. мне предложили читать курс лекций по методологии науки на философском факультете. Но уже в 1970 году мои высокопоставленные коллеги, по-видимому, сочли, что я подрываю их авторитет. И, как обычно в таких случаях, они Раздел V Знаки памяти Невольные размышления о государстве 598 599 донесли компетентным государственным органам свое «мнение». Че- ловек в таком случае становится предметом немедленного действия. Поскольку я работал по совместительству, меня просто сняли с препо- давания – устранили предмет курса лекций. Действие продолжалось, и мне пришлось перейти на работу из Института философии в Инсти- тут истории естествознания и техники, куда меня пригласил на работу Б.М. Кедров, спасая меня. Если писать обо всем происшедшем подробно, то это была бы детек- тивная повесть с описанием слежки, обыска, провокаций, появлением очернительных публикаций и тому подобных невообразимых для нор- мальной жизни явлений, которые пришлось пережить. В такой повести действовал бы герой по имени «Широкоплечий», стремительно рву- щийся к «зияющим высотам» в своей карьере, яростный проповедник, от имени философии, идей Великого биолога современности. Именно он, опасаясь за свою карьеру, подал сигнал государственным структу- рам, по которому те пустились в погоню, всегда готовые по первому сигналу защищать, как он знал, ЕГО безопасность. В этом проявилось перевертывание должной функции государственных органов. Государ- ство, я убежден, в идеале предназначено прежде всего для защиты каждого, именно каждого человека от его же сограждан, в том числе и в особенности, от высокопоставленных должностных лиц. Вместо этого, в силу особенностей существующего и поныне аппарата, государство осуществляет эту функцию избирательно, перевертывая тем самым направленность своей активности: я, простой гражданин, надеюсь, что государство защитит меня от преступников и обезопасит от произвола высших и не очень высших руководителей, но вместо этого оно охра- няет безопасность последних, поддерживая тем самым их произвол. В этом с особенной наглядностью проявляется зло института государ- ства. Я не стану воспроизводить упомянутую повесть, замечу только, что самый нетерпимый мой порок как преподавателя, оказывается, заклю- чался в том, что я хранил у себя книгу Бердяева и, возможно, читал ее, как донесли об этом всекомпетентным властям. Страшно сказать, я ведь мог идеи этого философа преподать студентам. Это обвинение было высказано даже в отделе науки ЦК, помнится, чиновником Ква- совым, куда меня в начале 1971 г. вызвали вместе с директором Инсти- тута и парторгом для решения моего статуса. Высшая идеологическая власть оставила меня сотрудником Института истории естествознания и техники под поручительство директора института академика Б.М. Ке- дрова. По сей день я работаю в этом институте, даже после кончины Бонифатия Михайловича в 1985 г. Обо всем этом можно было бы и не вспоминать, Но мне думается, что это знаки времени. В них видится фрагмент картины тех социальных условий, в которых мы жили. Но возвращаюсь к фундаментальной идее З.Я. Белецкого. Если при- нять посылку о качественном отличии всего в нашей жизни от пред- шествующего, то кажется все логичным в преподносимых нам идеях. Какое-то время я был пленен такой логикой. Я не догадывался задать себе вопрос: а в чем же именно это качественное отличие, оно ка- залось очевидным. Государство в нашей стране было построено дей- ствительно уникально. По своей форме оно существенно отличается от других форм государственного устройства – управляющий аппарат построен как придаток партийного аппарата, которому принадлежит полнота власти. Формально построенные государственные структуры на деле всего лишь послушные орудия реальной власти. А каково же содержание? Оно в деяниях. А деяния государства, как мы теперь мо- жем видеть и осознавать, таковы, что приходится признать, что отличия по форме оказываются совершенно несущественными при характери- стике деяний по содержанию. Исторически различные аппараты вла- сти оказываются совершенно тождественными по своим проявлениям. История убедительно демонстрирует истинность оценки государства, данной Лениным и Кропоткиным: институт государства – это неизбеж- ное зло, какие бы исторические формы ни принимал этот институт. А как же без государства, без власти? – слышу я вопрос. Разве не ясно, что без твердой власти ныне мы придем к катастрофе! В ответ я могу только обратить внимание на необходимость очевидного ныне различения двух понятий – власти и управления. Государственная власть – лишь одна из форм управления, я бы назвал ее варварской формой. Как ни прискорбно осознавать: мы, люди, еще только мучи- тельно ищем новые формы управления нашей жизнью. Я вижу в со- временной истории пока лишь поиски путей от варварства к культуре управления. Эти поиски до боли наглядно демонстрирует нам в осо- бенности история ХХ века. Человечество настойчиво ищет нерепрес- сивные формы управления, ориентированные на каждого конкретного человека, на его реальные нужды, на его достойную жизнь. Ныне надо говорить о структурах управления, деятельность которых основана на изучении экономических ситуаций и всей совокупности природной и социальной жизни в данное время – в стране и в мире. Меня удивляют нынешние так называемые «государственники», ратующие за сильную власть. Поистине Иваны, не ведающие ни уро- ков самой истории, ни истории социологической мысли. Конечно же, наши «государственники» знают историю. Но знать и ведать – не одно и то же. Раздел V Знаки памяти Невольные размышления о государстве 600 601 Сошлюсь лишь на одно высказывание, относящееся к анализу исто- рии института государства, основанном на теоретических исследова- ниях предшественников и убедительных исторических свидетельствах: «Не существует большего заблуждения, чем общепринятая формула историков, которые представляют появление сильного государства как кульминацию культурной эволюции: оно столь же часто служило при- знаком ее конца. В данном случае на исследователей древней истории оказали непомерное воздействие и ввели в глубокое заблуждение па- мятники и документы, оставленные носителями политической власти, в то время как истинные строители расширенного порядка, по существу, создавшие богатство, без которого не было бы этих памятников, оста- вили не очень зримые и претенциозные свидетельства своих достиже- ний». Думаю, что мысли австро-американского экономиста Ф.А. Хай- ека, приведенные здесь, относятся не только к древней истории, но имеют и общеисторический смысл. Если история чему-то учит, если факты истории могут дать нам образ- цы для понимания сегодняшней ситуации, то можно заметить, что толь- ко то государство отвечает своему назначению, которое оказывается способным организовать свой аппарат на защиту индивида от своих же сограждан. Только такое государство способно открыть тем самым возможность для свободного развития всех особенностей, всех сторон социальной жизни, так как именно спонтанное, идущее изнутри инди- вида стремление к сотрудничеству, к совместной деятельности обеспе- чивает устойчивое и благополучное существование всех. Государство амбивалентно. Оно необходимо в качестве управле- ния жизнедеятельности людей, но необходимо понимать, что способы управления средствами организации жизни складываются историче- ски и эти способы многообразны. Средства человеческой деятельности необходимо изучать. Коль скоро речь идет о государстве, то прежде всего необходимо обратить внимание и исследовать амбивалентность государственного механизма. Эта двойственность в качестве возмож- ности коренится в особенностях любых средств человеческой деятель- ности. Любое средство может быть полезным и часто необходимым. Но оно же может стать и источником опасности. Автомобиль, как известно, средство передвижения, и он, вместе с тем, источник дорожно-транс- портных происшествий, в которых калечатся и гибнут тысячи людей. Я уже не говорю об ужасном отравлении атмосферы городов. Или такое привычное для нас человеческое изобретение, как лекарство, – оно средство излечения и вместе с тем частая причина отравления паци- ента. Всезнающая статистика говорит, что свыше тридцати процентов болезней человечества являются результатом применения лекарств. К сожалению, не всегда осознается, что эта общая черта всех средств человеческой деятельности – амбивалентность – относится и к госу- дарству, каково бы ни было устройство государственной власти. Го- сударство – необходимое, созданное людьми средство нормальной жизнедеятельности, но оно же источник повышенной опасности во все времена, в том числе и в наше время. Опасность эта неизмеримо воз- растает, если люди о ней забывают и не принимают всех необходимых мер для того, чтобы свести к минимуму эту опасность. Автомобиль мо- жет искалечить и даже истребить всех людей, если не строить дороги, не регулировать движение, не конструировать моторы с минимальным выхлопом вредных веществ, а лишь наращивать его мощность и ско- рость. Равным образом, и государство может превратиться в тоталитар- ного монстра, ведущего людей к обнищанию или, как нередко случает- ся, к истреблению миллионов. Если только полагать, что для решения социальных проблем достаточно построить «сильное» государство. И забыть при этом, что государство необходимым образом несет в себе повышенную опасность для каждого человека. Защита каждого человека – это главная функция государства как власти. Управление (не властное, но экономически-системное) – это его другая функция. Уроки истории указывают нам, что любое государ- ство, именно любое, без всяких ограничений, имеет тенденцию к зло- употреблению властью, тенденцию к подавлению свободы. Тенденции эти коренятся, среди других причин, еще и в явлении, которое я бы назвал феноменом полированного стола. Люди, облеченные властью, волею судьбы или волею избирателей посаженные за начальственные полированные столы, как показывает исторический опыт, приобрета- ют склонность осознавать себя всезнающими, а порою и всемудрыми. Думаю, что это неизбежный социально-психологический феномен. На этом основании они часто силою аппарата навязывают свою волю лю- дям «ради их же блага», вторгаясь во все сферы человеческой жизни. И ради этого же «блага» они устраняют неугодных им людей. Всматри- ваясь в описанный феномен, мы видим, что чаще всего такого рода действия «во благо» оборачиваются величайшим злом. Не устранять, не ломать, а непрестанно изменять, пытаясь очелове- чить властную структуру государства и стремясь усовершенствовать его управленческую функцию! Для этого необходимы новые теорети- ческие идеи, нужны люди – носители этих идей, своеобразные «стро- ители дорог», которые смогут предложить плодотворные пути дви- жения государственного механизма и при этом выработать «правила безопасности», защищающие жизнь и возможность достойного суще- ствования каждого гражданина страны. Слово «государство» может Раздел V Знаки памяти Невольные размышления о государстве 602 603 и сохраниться – язык консервативен. Сохранилось же слово «атом», изначально означавшее «неделимое», хотя ныне нет сомнения, что химический атом делим. Содержание понятия государства уже ныне изменяется по своему смыслу: все в большей мере осознается, что го- сударство не должно быть злом, то есть не должно проявлять потен- циально заложенных в нем пагубных для людей свойств. Оно должно лишь оставаться необходимым средством, инструментом управления нашей непредсказуемой жизнью. Волнует только вопрос: осознаем ли мы насущную потребность такого по сути коренного, а по форме постепенного изменения.

Философская дискуссия 1947 года

 

Я возвращаюсь к послевоенным годам, когда репрессивная власть с особенной жестокостью проявила себя. Окрыляющие надежды на по- слевоенную свободную жизнь начинали угасать. Опасные для властей умонастроения подавлялись, насколько я могу ныне судить, в основ- ном по двум линиям. Прежде всего, окрыленные победой люди из тех, кто освобождался из плена, сразу же отправлялись в наши лагеря. Были, конечно, и редкие исключения. Наш сокурсник Армен Арзаканян был в плену и едва выжил. Освободили его американские солдаты. Это освобождение оказалось его неисправимой виной. Ему позволили окончить философский факультет. Но его учеба на философском фа- культете и его жизнь после окончания факультета были полны тяжелых переживаний. Далее я чуть подробнее расскажу о нем. Другая репрессивная линия со стороны властного аппарата была на- правлена на идеологию, на основу духовной жизни людей – искусство, философию, науку. Во время войны отдел агитации и пропаганды воз- главлял философ Г.Ф. Александров. Поворот от войны к миру привел его к смещению с этого высокого поста. Он был «понижен» – назначен директором Института философии АН СССР. Я не знаю, что происходи- ло в те времена в коридорах власти, но стало известно, что круг задач идеологического воздействия на народ взял на себя А.А. Жданов. О философе Александрове сейчас мало кто помнит. В свое время я заглядывал в его книги, а когда был аспирантом, затем сотрудником Института философии, имел с ним мимолетные встречи. Еще до войны, помнится, в 1940 г., Александров издал книгу об Аристотеле. Однажды я услышал своеобразную оценку этой книги. С осуждением спрашива- лось: как можно писать и издавать книгу по античной философии, не зная греческого языка? Конечно, такая оценка, по высшим критериям, справедлива. Но надо учесть и конкретное историческое время. Да, книга написана по вторичным источникам. Но в те годы, когда специа- листы высокого класса либо уехали, либо, как Лосев, были изолирова- ны, книга Александрова об Аристотеле, наряду с другими подобными изданиями, не позволяла полностью оборваться традиции. В глухое время единомыслия она приоткрывала выходы в другие возможные видения мира. Вскоре после войны вышла другая книга Александрова – «История западноевропейской философии». Что можно сказать об этой книге? Скучноватый учебник в красном переплете, он все же давал некоторое представление о философских идеях прошлого. Правда, еще до вой- ны начал выходить коллективный трехтомник «История философии» (третий том вышел во время войны), известный как «Серая лошадь». Это было, конечно, более основательное пособие. И все же в учебнике Александрова можно усмотреть попытку своего взгляда на историю философии. Словом, я не мог понять тогда, какие именно серьезные содержательные основания могли привести к такой широкомасштаб- ной дискуссии, которую по книге Александрова предпринял Жданов летом 1947 г. Очевидно, книга была лишь поводом для идеологической акции. Размышляя теперь о прошедшем, я полагаю, что в замысле этой акции было замешено много компонентов – явных и скрытых. Тут, конечно, не только установка публично развенчать Александрова и продемонстри- ровать основания удаления его с высокого поста. В ходе философской дискуссии просматривается и стремление властей перехватить иници- ативу, присвоить себе тот настрой воодушевления, которым сразу же после войны был полон каждый, несмотря на ужасные условия жизни, вопреки этим условиям. Получив место высокого идеолога, Жданов в своих акциях демон- стрировал себя знатоком и арбитром в различных областях интеллек- туальной деятельности – в искусстве, философии, науке. Уже в конце 1946 г. вышло подготовленное им постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград», звучавшее как не подлежащий обжалованию приго- вор. Под его непосредственным руководством вскоре было проведено столь же разгромное совещание по музыке. Вспоминаю, как препода- ватель философского факультета Филипп Игнатьевич Георгиев расска- зывал нам, студентам, что на совещании Жданов сам садился за рояль и демонстрировал изумленным музыкантам – композиторам и испол- нителям, как надо сочинять и исполнять. Сообщая об этом, Георгиев хотел преподать нам пример высокой эрудиции высокого партийного руководителя. Раздел V Знаки памяти Философская дискуссия 1947 года 604 605 Замечу о самом Георгиеве: выходец из Болгарии, он перевел в те годы объемистую книгу «Теория познания» болгарского философа Тодора Павлова, ставшего вскоре президентом Академии наук Болга- рии. Георгиев жил тогда в подвальном этаже университетского здания на Моховой. Консерватория рядом, и он, в качестве любителя музы- ки, мог знать непосредственно от знакомых музыкантов, что именно происходило на совещании, которое проводил Жданов. Надо думать, музыканты рассказывали о музыкально образованном политическом деятеле не только Георгиеву. О таких подробностях в газетах тогда не писалось, во всяком случае, мне в те годы не приходилось об этом читать. Лишь только в годы перестройки удалось прочитать в «Новом мире» такие иронические строки: «В трудную минуту партия броса- ла к роялю своих лучших сынов. Так, на историческом совещании в Центральном Комитете секретарь Центрального Комитета и член По- литбюро Андрей Александрович Жданов, сев к роялю, вдохновенно, но, к сожалению, технически крайне несовершенно, показал лучшим музыкантам страны, какую музыку следует считать плохой, а какую хорошей». Художественная проза, поэзия, а затем и философия – все должно быть в сфере пристального внимания партийной власти и должно быть охвачено единым взглядом. На философском совещании 1947 г. Жда- нов демонстрировал свою историко-философскую эрудицию. С того времени, как я прочитал доклад Жданова, опубликованный в первом номере журнала «Вопросы философии» (1947) вместе с другими участ- никами совещания, я помню, что докладчик подчеркнуто ссылался на Френсиса Бэкона. Используя известные слова английского философа, он говорил о современных ему западных «последователях Эйнштей- на», что они обращают бессилие своей науки в клевету против приро- ды. Упоминание Бэкона, я полагаю, в устах Жданова психологически естественно. Родоначальник материализма и всей опытной науки Но- вого времени, как оценивают его классики марксизма, Бэкон в то же время был высоким царедворцем, верховным канцлером, подававшим благоразумные советы английскому королю. Как тут не сослаться на авторитет философа, так счастливо сочетавшего в себе государствен- ного деятеля и выдающегося мыслителя! Философская дискуссия была задумана и реализована как масштаб- ная идеологическая акция. В докладе Жданова, в выступлениях других участников совещания чувствуется перелом времени. При всей задан- ности на критику книги Александрова, при всем, казалось бы, едино- мыслии, в некоторых выступлениях еще искрится надежда на твор- ческую жизнь. В целом материалы дискуссии оставляют впечатление причудливой смеси воодушевляющих перспектив и беспощадности идеологических установок. Так совпало, что 1947 год и для меня был годом решительных изме- нений в моей жизни. В этом году, невольно, должно было что-то про- изойти в моей судьбе. Я заканчивал факультет. Преподавание физики и математики в московских средних школах и одновременная учеба на факультете оставляли мало времени для того, чтобы хорошо знать и осознавать происходящее. Погруженные в дипломные работы и в подготовку к выпускным экзаменам, мы – я и мои сокурсники – не мог- ли знать подробности о подготовке философской дискуссии и не име- ли возможности следить за ее ходом. Но все, что явилось результатом дискуссии 47 года, так или иначе сказалось на судьбе каждого из нас. Я ощущал тогда смутность времени, смешение светлого и темного. Думаю, наивно представлять себе прошедшее одноцветным – либо все темное, беспросветное, либо, просеянное избирательной памятью, все только светлое. Вспоминая прошлое, я и сейчас не могу в нем строго отделить один цвет от другого. Осознание того, где именно мы живём и что с нами происходит, возникает в ходе жизни. Только протекшие годы и жизненный опыт позволяют в какой-то мере оценить самого себя и время, в котором жил.

Наш курс

 

Так случилось, что студенты курса, с которыми мне пришлось общать- ся, оказались настолько разными по возрасту и жизненному опыту, что за годы совместной учебы не сложилось какого-либо дружеского общения, как это иногда бывает. Каждый был сам по себе, да и вре- мя разъединяло нас. Конечно, на лекциях и семинарах мы невольно собирались вместе и вынуждены были обсуждать общие вопросы по ходу занятий. Но вне аудитории не находилось связующих нас инте- ресов или увлечений. Мы учились на переломе судьбоносных собы- тий. Переход от войны к миру разделял нас – каждый искал свой путь. Нас было немного, но даже из тех, памятных мне внешним обликом, я не могу сказать о каждом что-либо особенное – так мало мы общались вне привычных занятий. И все же среди них в памяти моей жив Армен Арзаканян. Как-то сразу я почувствовал в нем человека удивительной простоты и какой-то природной мудрости. Постепенно, с годами, в дни редкого общения, узнавал его трудную судьбу. Еще до войны он учил- ся в знаменитом ИФЛИ. В первые дни войны ушел добровольцем на фронт. После войны поступил на 4-й курс философского факультета Раздел V Знаки памяти Наш курс 606 607 МГУ – во время войны ИФЛИ был ликвидирован, как говорили, на том основании, что выпускники этого института проявляли опасную для властей склонность к независимому мышлению. Впрочем, как приня- то ныне выражаться, не все тут однозначно. Армен говорил мне, что на том же курсе ИФЛИ вместе с ним учился и А. Шелепин, ставший секретарем ЦК ВЛКСМ, а в свое время и шефом госбезопасности. Ре- шающим фактором в формировании жизненной позиции оказывается все же личность, а не то или иное учреждение, где человек учится или работает. Армен отличался от всех нас каким-то удивительно спокойным досто- инством. Теперь-то я знаю, что за этим стоял жестокий жизненный опыт. Вскоре мы узнали, что он свободно читает на европейских языках. В качестве темы дипломной работы он избрал воззрения английского философа-гегельянца Френсиса Брэдли (1884–1924). Однако после того как работа была готова, его руководитель проф. Дынник не принял ее и предложил Армену написать дипломную работу о философских взглядах итальянского философа Бенедетто Кроче (1866–1952). Труд- но сказать, чем было мотивированно такое изменение темы. Можно только предположить: была «установка» максимально затруднить Ар- мену подготовку дипломной работы. Дынник по-своему ее реализовал. Арзаканян сумел в короткий срок подготовить в качестве дипломной работы и это исследование. Как ни скудны были тогда наши знания в области мировой фило- софской мысли, мы все же смогли понять, что работа нашего сокурс- ника написана основательно и заслуживает самой высокой оценки. Конечно, возможно, не все так думали, но, несомненно, так думали те, с кем пришлось тогда делиться впечатлениями о работе Армена. Я имел некоторое представление о кандидатских диссертациях, ко- торые тогда успешно защищались. Дипломная работа Арзаканяна, насколько я мог судить, была, несомненно, более интересным и бо- лее содержательным исследованием, чем упомянутые философские диссертации. Наш небольшой курс, как я уже заметил, был на редкость разнород- ным. И тем не менее защита дипломной работы Арзаканяна невольно объединила нас. Волнуясь за исход процедуры, мы почти все пришли на защиту. Волнение понятно: некоторые только что прошли это ис- пытание, а другим еще предстоит пройти. Защиту ведет завкафедрой зарубежной философии проф. Орест Владимирович Трахтенберг. Специалист по истории средних веков, он был одним из немногих преподавателей, кто поддерживал на факультете необходимый уро- вень философской культуры. На защите присутствует представитель парткома, и потому все идет к тому, чтобы признать работу Арзаканяна неудовлетворительной. Кто именно этот представитель – не запомнилось. Они менялись, не ме- нялось только властное давление с их стороны на все стороны жизни. Замечу, что защита других дипломов не удостаивалась такого высокого представительства. Эмоциональное напряжение нарастало. Мы-то уве- рены, что дипломная работа Армена заслуживает более чем отличной оценки. Нас немного, мы смотрим в глаза оппонентов. В наших глазах недоумение и протест – вспоминаю свои переживания и невольно пе- реношу их на всех однокурсников. Напряженную ситуацию разрядил Трахтенберг: вопреки резко отрицательным оценкам оппонентов, он все же предложил оценить работу как удовлетворительную. Благодаря этому Арзаканян получает возможность окончить факультет. Мы сочли, что это главное. Однако потом поняли, что эта оценка означала, что он не сможет поступить в аспирантуру. Так и произошло. Долгое время после окончания факультета его нигде не принимали на работу – ни в Москве, ни в других городах. Об аспирантуре не могло быть и речи. Ныне Армен Арзаканян – известный специалист, я бы сказал, знаток западноевропейской философской мысли, старейший сотрудник жур- нала «Вопросы философии». Удивительно устойчива оценка человека, заданная когда-то всесиль- ными и всекомпетентными властями. Пришли и прошли годы оттепе- ли, пришли и прошли времена так называемого застоя. К руководству философским образованием и философскими исследованиями прихо- дили новые люди, его сверстники и люди нового поколения. Но никто не отважился на простой и по-человечески понятный шаг – подумать о том, чтобы как-то снять с Армена Арзаконяна ту несправедливость, которую учинили ему при окончании философского факультета. «Дав- но в обиходе у нас ярлыки», – поет наш бард. Мы не осмеливаемся отклеить ярлык, наклеенный когда-то на человека. За эти долгие годы никто не предложил Арзаканяну защитить кандидатскую диссертацию, не предложил ему пройти даже такую сравнительно простую процеду- ру. А между тем его эрудиция, его глубокое понимание проблем совре- менной философии, его скромная мудрость, я убежден, заслуживают самых высоких степеней и званий. Вспоминая этот крутой год, я с удивлением отмечаю, как непредска- зуемы и неповторимы оказались наши судьбы. Каждый из нас по-сво- ему испытал воздействие той идеологической атмосферы, в которой приходилось жить. Нас, окончивших факультет в 1947 году, было при- мерно десять или двенадцать человек. Насколько я теперь знаю, не всем удалось работать по специальности. Тут сказалась не столько Раздел V Знаки памяти Наш курс 608 609 как правило, по проблемам раз- вития науки. Впрочем, помнится, двое из на- шего курса все же стали препо- давать философию в московских вузах – Юрий Орлов и Федор Кочетков. И тут читатель нового поколения непременно заме- тит – преподавали марксистскую философию. Предполагая воз- можность такой реплики, я вспо- минаю причуду терминологии тех лет: во всех вузах тогда, как правило, были две родственные кафедры: кафедра философии (диалектического материализма) и кафедра истории партии, ко- торую почему-то официально называли кафедрой основ марксизма. Случалось, меня спрашивали, желая узнать, на какой кафедре я пре- подаю: «Вы марксист?» Я непременно отвечал: «Нет, я не марксист, я философ». Рассказывая о своих сокурсниках, я хочу подчеркнуть, что они пре- подавали философию. Всегда, во все времена, главное в преподава- нии философии не сам предмет, не ЧТО именно преподается, но КАК это делается. Зная своих сокурсников, я не могу бросить им упрека. Думаю, что они преподавали достойно – учили студентов мыслить. В этом – учить мыслить – предназначение философии во все времена. Это дается нелегко, не всем удается. Каковы бы ни были предложен- ные к изучению тексты, всегда есть возможность усмотреть в них нечто несомненное и продемонстрировать методы поисков истинного зна- ния. Было бы новым догматизмом на всем прежнем ставить ныне знак отрицания на том только основании, что это прежнее. Догматизм в его отрицательном смысле во все времена и во всех теоретических по- строениях, я полагаю, заключается в том, что преподносимые истины представляются как истины окончательные. И тут существенно не по- терять грань, отличающую истины окончательные от вечных проблем. В преподавании философии всегда есть возможность обратить вни- мание на вечные проблемы, прояснить новые подходы к известным истинам, подходы, которые позволяют формировать свой взгляд на мир. Говоря о такой возможности, я опираюсь на свой опыт препода- вания философии. Раздел V Наш курс Знаки памяти нехватка «рабочих мест», сколько осознание того, что в те годы фило- софия все явственнее приобретала исключительно идеологическую направленность. Лёля Генс после окончания философского факуль- тета успешно преподавала политэкономию. Как мне говорили, на ее лекции в Московском институте связи приходили студенты из других институтов. В те годы в МГУ не было психологического факультета. Окончив наш курс, Софа Кабыльницкая стала психологом. Ее книга по проблеме формирования внимания, написанная на основе про- веденных ею психологических экспериментов, совместно с научным руководителем П. Гальпериным, известна ныне не только у нас, но и в других странах. Майя Копилевич успешно преподавала историю в средней школе. Володя Суходеев был взят в аппарат ЦК. Последую- щие случайные встречи с ним показали мне, что он остался все тем же «для чести, для друзей», как выразился Пушкин о лицейском со- курснике Горчакове. Евгения Манучарова (мы звали ее Жанной) стала известной журналисткой. Я непременно читал ее интересные статьи, Леля Генс (1923 - 1999) Софа Кабыльницкая (1923 - 1997) 610 611 Разве мы сомневаемся ныне, что в природе и в обществе имеют место многообразные связи, что количественные изменения не могут продолжаться неисчислимо. Тут мы можем обратиться к вечной про- блеме актуальной и потенциальной бесконечности. А можно ли от- рицать, что количественные изменения, при определенных условиях, ведут к качественным изменениям. Но каковы эти условия? И еще – поиски противоположных начал, схваченных еще пифагорейцами, могут привести, скажем, к волнующей и поныне проблеме движения. Если вы хотите построить научную теорию, объясняющую движе- ние, ищите инварианты и т.п. На основании известных истин можно продемонстрировать поле проблем. Прежний догматизм заключал- ся не в подобных истинах самих по себе, но в особенном способе их преподнесения. Искусство преподавания, я полагаю, заключается в данном случае в том, чтобы представить эти и подобные истины как стимулы самостоятельной мысли. Догматизм тех лет ограничивал мысль тем, что другие философские концепции объявлялись с порога ложными. Как бы ныне нам не впасть в подобного рода догматизм! Уже на новой основе. Наверное, не всех из нашего курса я смог вспомнить. Не со всеми близко общался на протяжении пяти лет. После лекций и семинаров чаще всего спешил к своим школьникам – к очередному уроку. Кто-то из нашего курса приходил и вскоре уходил. И если кого-то забыл – моя вина, огрех моих памятных замет. Память – непростой феномен. Это не только память рассудка, но и, как говорили в старину, память сердца.

Поступление в аспирантуру

 

Наш выпуск совпал еще и с попыткой педагогического или, лучше сказать, социологического эксперимента, проведенного тогда руко- водством Высшей школы. В этот год было принято решение всех вы- пускников философского факультета (я не знаю, относилось ли это ре- шение ко всем факультетам) распределить на работу. И вместе с тем, предоставить всем, кто этого пожелает, возможность сдавать экзамены в аспирантуру. Особой рекомендации для этого в том году не требо- валось. Это был своеобразный опыт демократии сверху, начавшийся и закончившийся на нашем выпуске. Правда, эту «демократию» дефор- мировала начавшаяся в то же время так называемая кампания борьбы с космополитизмом. Если не изменяет память, я был направлен в Ка- занский университет. Но я, используя предоставленную возможность, подал заявление в аспирантуру Института философии и был принят. Обращаясь теперь к этому факту в моей жизни, я вижу тут резуль- тат стечения независимых событий, или, лучше сказать, обстоятельств. Об одном я уже заметил – это социологический эксперимент, давший мне формальное основание для поступления в аспирантуру. Второе обстоятельство, я думаю, связано с тем, что, кроме официального Уни- верситета на Моховой, мы, жившие в общежитии на Стромынке, имели возможность получить более разносторонние и более глубокие зна- ния в результате общения со своими друзьями – студентами других факультетов. Ныне, ради удобства администрации, студентов расселяют по фа- культетам и даже разделяют по «зонам», затрудняя общение. А в наше время на Стромынке мы могли жить в одной комнате на шесть или восемь человек вместе с историками, математиками, филологами. Не- престанные разговоры и споры были для нас потребностью, и в них мы непреднамеренно получали знания, далеко выходящие за рамки пре- подаваемых на Моховой дисциплин. Университет тем самым оказы- вался действительно университетом – учебным заведением, дающим универсальное знание. Вспоминая те годы, еще раз убеждаюсь, что это было многоцветное время – черные, мрачные тона не затмевали напрочь светлые. В стро- мынской вольнице мы не были столь зажаты, как на Моховой. Мы как бы обучались в параллельном университете и смею сказать, что это обучение было более основательным по своему интеллектуальному воздействию. Именно обучение в этом параллельном университете способствовало пониманию многосложной и трудной жизни и откры- вало пути к широкому университетскому образованию. Так случилось, что на Стромынке я встретил Авенира Уёмова, который учился на курс младше; в нем я приобрел верного друга на всю жизнь. Его острый и глубокий ум, наши спокойные беседы, невольно способствовали про- яснению тех проблем, которые волновали меня в те годы. Вспоминая прошлые года, я понимаю, что обучение в «Стромын- ском» университете позволило мне успешно сдать экзамены при по- ступлении в аспирантуру. На этих экзаменах я получил, наряду с дру- гими вопросами, неожиданную для меня задачу описать социальные процессы, которые проходили тогда в странах Восточной Европы. Это сейчас мы хорошо знаем, что там происходило и чем все это, в конеч- ном счете, закончилось. А тогда – летом 1947 – все было внове, и было совершенно непонятно, что же там совершается. И название этому еще не было придумано, хотя вскоре оно появилось, но еще не вошло в язык. Смысл нового был совершенно неясен. События, о которых мы могли прочесть в газетах, никак не укладывались в те истматовские Раздел V Знаки памяти Поступление в аспирантуру 612 Раздел V 613 Знаки памяти Н.Ф.Овчинников - аспирант сектора «Философские вопросы физики», 1947 г. схемы, которые мы обязаны были усваивать на факультете. В Румы- нии король Михай, а наши власти награждают его советским орденом. В Чехословакии жестокие парламентские игры, смысл которых тогда оставался для нас совершенно непонятным. Как все это определить и что об этом я мог рассказать? Тут-то меня и выручили те знания, которые я приобрел на универ- ситетской Стромынке. Я жил в одной комнате со студентом-историком Костей Хмелевским. Ныне он профессор, специалист по истории граж- данской войны. Получив трудный для меня вопрос, я вспомнил наши с Костей разговоры и споры, из которых я извлек кое-какие сведения о современных тогда событиях. Он внимательно следил за происходя- щим в тех регионах мира и знал лучше нас, что там происходит. Тогда только что появился термин «народная демократия», которым я и опе- рировал в своем ответе на вступительном экзамене. Это, по-видимому, произвело впечатление, и я получил высшую отметку. Председателем комиссии был тогда сам директор Института философии, насколь- ко помню, Г.С. Васецкий. Акад. Г.Ф. Александров вступил в должность директора института уже после приемных экзаменов в том же году. А. И. Уемов (1928 - 2012) Поступление в аспирантуру 614 615 Васецкий спросил меня: «А какую литературу Вы читали по этому во- просу?» Смущаясь, я назвал акад. Варгу, о статьях которого я слышал от того же Кости Хмелевского. Вспоминая те годы, я теперь понимаю, что моему поступлению в аспирантуру способствовали еще и некоторые результаты философ- ской дискуссии по книге Г.Ф. Александрова. Это уже третье событие, которое негаданно помогло мне поступить в аспирантуру. Я не мог не заметить тогда – это было очевидным: экзамены в аспирантуру Института философии держали десятки абитуриентов. В те годы весь Институт помещался примерно в пяти комнатах на пятом этаже в просторном здании на Волхонке, 14. Какой поразительный прогресс совершился с тех пор в философских исследованиях – ныне Институт философии занимает все пятиэтажное здание. А тогда экзаменующи- еся, как ныне выражаются, тесно тусовались на площадке у лифта. Я воспринял ситуацию большого конкурса как норму – я ведь впер- вые держал экзамен в аспирантуру. Позднее я узнал, что в 1947 году, именно в результате философской дискуссии, на самом верху было принято решение о резком увеличении приема в аспирантуру в Ин- ститут философии. Не могу ручаться за точность, но, помнится, назы- вали цифру до 70 вакантных мест. Были ли заполнены все эти места, не знаю. Но мне было видно, что много молодых и не очень молодых людей поступили в тот год в аспирантуру Института. Многие потом, по разным основаниям, ушли не только из Института, но, по-видимому, и из философии. Удивительные события, оказывается, совершались в то лето. А я и не ведал о них. Думаю теперь – вот ведь какая мощная сила заключена в диктаторско-властной системе управления. Подумать только, дискус- сия закончилась в конце июня, а уже в августе (именно в августе) на- чались тогда широкомасштабные экзамены в аспирантуру. Надо ведь было довести информацию в разные города и в различные институ- ты и организации о широких возможностях приема аспирантуру. Без чрезвычайных мер, думаю, тут не обошлось. Компетентные структуры действовали энергично и успешно. Из общения с абитуриентами и с теми, кто поступил в аспирантуру, я узнал, что в основном эти люди не имели философского образования. Я не даю оценку этому факту, про- сто констатирую ситуацию. Это были инженеры, агрономы, литераторы, историки, те, кто окончил ВПШ (их было более всего) или каки е-либо другие, не запомнившиеся мне учебные заведения. Уже тогда я почув- ствовал, что в основном это были люди, далекие от философии. Один из них, принятый в аспирантуру, работал над известной темой: «Пар- тия – ум, честь и совесть эпохи». Другой, добросовестный, как я видел, человек, вернувшийся с фронта, настаивал на теме: «Моральные каче- ства бойца в войне» – тема его искренне волновала. Из нашего курса поступили в аспирантуру, кроме меня, только двое – Виктор Скатерщиков в сектор эстетики и еще Женя, тот самый, который получил отличную оценку по истории математики у Яновской. Вскоре Женя был отчислен из аспирантуры, как мне сказали тогда, за драку в общежитии. Наверное, драка была весьма скандальной, иначе как понять, что отчислили из института такого незаменимого сотрудника. Погруженный в свои волнения, связанные с поступлением в аспи- рантуру, я только спустя какое-то время заметил, что среди моих со- курсников не оказалось в аспирантуре тех, кто, как я был уверен, име- ли к этому все основания. Я испытал что-то похожее на чувство вины перед ними. В дальнейшем я узнал, что некоторые из них не были при- няты в аспирантуру без ясно выраженных оснований, с глухой и неяв- ной ссылкой на национальность, или, как Армен Арзаканян, со ссылкой на факты его военной биографии: он вернулся в Москву из немецкого плена, освобожденный американцами.

Сектор «Философские вопросы естествознания» 

 

Словом, стечением благоприятных событий, в первых числах сентя- бря 1947 г. я был зачислен в аспирантуру по сектору «Философия естествознания». Я не оговорился – именно сектор философии есте- ствознания, а не философских вопросов естествознания, как этот сек- тор стал называться позднее, и даже потом специализация получила такое наименование. Изменение названия было событием и произо- шло спустя семь лет после моего поступления в аспирантуру. Зав. сектором тогда был недавно назначенный на эту должность Иван Васильевич Кузнецов, ставший преемником первого заведующе- го этим сектором Сергея Ивановича Вавилова. Иван Васильевич рас- сказывал мне позднее, что сектор был создан по инициативе С.И. Ва- вилова. Это произошло где-то в конце войны, по-видимому, в 1944 г. Брат выдающегося генетика Николая Ивановича Вавилова, безвинно погибшего в саратовской тюрьме в 1943 г., Сергей Иванович оставался тогда директором Физического института и вскоре, в 1945 г., стал пре- зидентом Академии наук. В факте назначения Сергея Ивановича президентом я усматриваю коварную хитрость верховной власти – смотрите: мы не только не пре- следуем брата «врага народа», но даже возвышаем его. Можно только догадываться о характере переживаний Сергея Ивановича, связанных с предложением стать президентом Академии. Его согласие принять такой высокий пост можно оценить как достойный поступок человека, который, надо думать, понимал свое назначение как возможность в то особенно трудное время более действенно служить науке и людям. Вместе с тем думаю, что эта акция со стороны властей, независи- мо от скрытых целей, была вполне рациональной. Сергей Иванович, несомненно, отвечал этому выбору. Он сочетал в себе основательные специальные знания в области современной физики с глубоким ин- тересом к истории науки и ее методологическим проблемам. Такое сочетание в одном лице специально-научных и методологических исследований, полагаю, необходимое качество президента Академии, от деятельности которого в известной мере зависит направленность развития науки в стране. И.В. Кузнецов вспоминал, что еще до назначения президентом С.И. Вавилову удалось убедить партийные власти в том, что одно из важнейших условий успешного развития фундаментальной науки за- ключается в развертывании серьезных исследований по философии естествознания. Сергей Иванович принял на себя руководство новым сектором в Институте философии, надо думать, по совместительству с основной работой. Сектор создавался в пору тех больших ожиданий и надежд на возрождение, о которых я уже говорил и которые, несмотря ни на что, поддерживали людей в тяготах военной жизни. В те годы трудно было найти специалистов, которые смогли бы успешно развивать задуманное Сергеем Ивановичем направление исследований. Не отдельные философские «вопросы» естествознания, но философия науки планировалась им как предмет основательных разработок в созданном им секторе. Вавилов зачислил в свой сектор молодого тогда физика-теоретика М.А. Маркова, ныне академика, ко- торый написал, как тогда говорили, в порядке плановой работы, ос- новательное исследование «О природе физического знания». На ос- нове этого исследования он вскоре подготовил статью, которая была опубликована в журнале «Вопросы философии» (1947, № 2). Об этой статье я уже упомянул в связи с рассказом о философском семинаре физического факультета на Моховой. Среди приглашенных на работу в этот сектор был известный уже тог- да психолог С.Л. Рубинштейн, избранный в 1943 г. членом-корреспон- дентом Академии наук. По господствовавшим тогда представлениям, психология числилась в ранге естественных наук. К тому времени в системе большой Академии не было Института психологии. Насколько я могу помнить, ко времени моего поступления в аспирантуру, в Ин- ституте философии уже был соз- дан сектор психологии, заведую- щим которого стал Рубинштейн. В Институт была принята всемирно известная Н.Н. Ладыгина-Котс, автор классической книги «Дитя шимпанзе и дитя человека». Вспо- минаю, к тому времени зоопсихо- логия находилась под подозрени- ем, не то как недонаука, не то как псевдонаука. Способствуя приему в Институт Ладыгиной-Котс, Ру- бинштейн брал ее под свое по- кровительство. Как я уже заметил, весь Инсти- тут философии размещался при- мерно в пяти комнатах. В одной комнате, где был стол и нашего  сектора, находилось несколько секторов –

каждому сектору по столу. Поначалу у меня создалось впечатление, что Рубинштейн и Ладыгина-Котс работают в секторе «Философия естествознания». Возможно, первоначально так и было. Впрочем, я не очень вникал в подробности структурных подразделений Института. Главным для меня было, как могу теперь оценить, это то, что естественно возникавшие разговоры и совместные обсуждения, которые случались в нашей комнате, были для меня школой высокой культуры интеллектуального общения.

Название сектора «Философия естествознания», созданного, как я уже заметил, по инициативе С.И. Вавилова, позднее вызвало у институтского начальства подозрение. У меня сохранился аттестат на звание

старшего научного сотрудника, подписанный президентом Академии А.Н. Несмеяновым и датированный мартом 1954 г. В нем зафиксирована моя специальность как «Философия естествознания», а не «Фило-софские вопросы естествознания», как пишут ныне. Разница, я полагаю, существенная. Дата аттестата позволяет предположить, что изменение специализации и, соответственно, изменение названия сектора произошло где-то в середине 1954 г. Помнится, летом того года И.В. Кузнецов, зав. сектором «Философия естествознания», предложил мне, сотруднику сектора, пойти вместе с ним на заседание дирекции Института. К тому времени Александров уже оставил пост директора, ушел на «повышение», кажется, был назначен министром культуры. Обязанности директора Института исполнял Цолак Александрович Степанян. В те годы Степанян проявлял себя как специалист по научному коммунизму, а позднее, в 1964 г., был избран член-корр. Академии наук, надо полагать, как знаток новой тогда науки. Широкое внедрение курса научного коммунизма и создание соответствующих кафедр, насколько я помню из разговоров тех лет, с особенной настойчивостью выдвигалось именно им. В дирекции, куда позвал меня Иван Васильевич, директор Института Степанян, как говорили тогда, поставил вопрос о ликвидации сектора «Философии естествознания». Аргументы, по тем временам, были совершенно неотразимыми. После марта 1953 г. на первый план в официальной идеологии стали выдвигаться работы Ленина. А у Ленина в его книге «Ма-териализм и эмпириокритицизм» ясно сказано, что современная физика «идет к единственно верному методу, единственно верной философии естествознания» (Глава V, 8), а именно, к диалектическому материализму. Директор, казалось, вполне резонно утверждал: поскольку, согласно Ленину, единственно верной философией естествознания является диалектический материализм, то в структуре. Института совершенно излишен сектор «Философия естествознания». В Институте уже есть сектор диалектического материализма – зачем нам иметь два сектора с одним и тем же предметом исследования, за- чем дублировать работу? Иван Васильевич с некоторым волнением, но сдержанно, как это было для него характерно в подобных случаях, убедительно разъяснил руководству проблематику сектора. Он стремился довести до сознания директора, что ликвидация сектора и перевод сотрудников в сектор диалектического материализма означает не просто организацион- ную перестановку, но ликвидацию определенного и весьма важного направления исследований. И.В. Кузнецов обладал удивительной спо- собностью убеждать высокое начальство, применяя при этом доступ- ный и привычный этому начальству язык. Общий смысл речи Кузнецова заключался в следующем: он убежден- но говорил, что тематика сектора вполне отвечает идеям Ленина, ибо книга «Материализм и эмпириокритицизм» дает нам образец кон- кретного анализа конкретной ситуации, сложившейся в науке в начале ХХ века. Сектор предназначен заниматься именно таким анализом на материале науки середины ХХ века. Он подчеркивал, что упомянутая книга призывает нас детально, со знанием дела, разрабатывать фило- софские вопросы современного естествознания. Сотрудники сектора исследуют проблему причинности в квантовой физике, изучают приро- ду статистических закономерностей в квантовой механике, предпри- нимают анализ понятий массы, энергии, пространства, времени. Для этих исследований требуются специальные знания. Аргументы Кузнецова были настолько профессионально, а главное, идеологически убедительными, что заставили присутствующих усо- мниться в предложении директора. Кто-то сказал: Кузнецов говорил тут об отдельных философских вопросах естествознания, так давайте назовем сектор «Философские вопросы естествознания». Так и реши- ли. С той поры это название и закрепилось. Тогда я не придал значе- ния этому изменению названия. Главное, сохранился сектор как са- мостоятельная единица в структурном подразделении Института. Но прошли годы, и я теперь вижу, что изменение названия затруднило и, можно сказать, закрыло на долгие годы разработку собственно фи- лософии науки. Сектор занимался лишь «отдельными» философски- ми вопросами науки, в особенности после того, как Иван Васильевич после второго инфаркта оставил руководство сектором.

Люди и время

 

Пытаясь осмыслить события и просто жизнь давнего времени, я думаю о социально-психологическом настрое, менталитете, как теперь гово- рят, который непостижимым образом воздействует на людей. Настрой времени чаще всего предстает как нечто само собой разумеющееся, люди дышат им и живут в нем. Некоторым становится душно в совре- менной им атмосфере, они ищут способы выйти за очерченные грани- цы. А другие просто стремятся охранить себя от прямого воздействия этого настроя, пытаются создать вокруг себя другую микросреду. Тогда я не осознавал всей сложности времени, в котором мы жили. А между тем порча, идущая еще с довоенных лет, как-то неслышно охва- тила людей. Воодушевление военных лет, подавленное властями, каза- лось, прошло. Я его больше не замечал, не слышал от людей. «Оттепе- ли», после марта 1953 года, я еще не успел почувствовать, как вскоре начались «заморозки». Повседневность работы и быта часто отвлекала от размышлений о странности происходящего. Как и всегда, человек дышит воздухом своей эпохи. Я дышал им и не всегда мог подняться в другие, более высокие слои, чтобы полнее осознать самого себя. Я был не просто пленником времени, но, более того, порою не осознавал своего пленения. Находиться «у времени в плену» – это не привилегия художника. Это неизбывная судьба любого человека во все времена. Раздел V Знаки памяти Пионеры разработки направления «Философские проблемы естествознания» в СССР. Справа налево: М. Э. Омельяновский, Б. М. Кедров, И. В. Кузнецов, Н. Ф. Овчинников. Люди и время 622 623 Только каждый человек переживает и осознает этот плен по-своему. От окончательного пленения меня, я думаю, спасала позиция «понимате- ля», если воспользоваться выражением Александра Зиновьева, кото- рый именно этим словом определил самого себя, отвечая на вопрос о социальной позиции при работе над его известными книгами. Спустя пятнадцать лет после изгнания он приехал в Москву и 29 июля 1993 года выступил с автобиографическими размышлениями в Доме кино близ Тверской. В отличие от Зиновьева, будучи по-своему «понима- телем», я старался полностью отойти в сторону и, наблюдая, пытаться что-то понять для себя, не предпринимая активных действий ни в по- литическом, ни в литературном смысле, вопреки активизму марксист- ской философии. В современной оценке ментальной атмосферы прошедших времен я слышу иногда упрощенную схематизацию – были-де ортодоксы в основном, и им противостояли редкие борцы. Словом, были белые и красные. Полагаю, однако, что в реальной жизни того времени кар- тина человеческих характеров, умонастроения и поведения была намного сложнее, жизненно разнообразнее. В любые, пусть самые трудные времена, а легких времен в человеческой жизни не быва- ет, каким-то спасительным ходом жизни формируются удивительные люди, способные, оставаясь в плену времени, подниматься вместе с тем над ним, сохраняя и проявляя в особенно трудных ситуациях из- вечные человеческие качества – здравый смысл, знание своего дела, стремление понять и поддержать ближнего. Именно эти и подобные качества превыше всякой идеологии, всякого всеохватывающего ве- рования, во все времена. Для меня существенно, что такого рода люди, пусть в виде редкого феномена, могут формироваться не только в противовес господству- ющему верованию, но и внутри него. Именно это наблюдение под- держивает во мне оптимизм. Я стремлюсь, насколько это возможно, отвлечься от идеологических верований, каковы бы они ни были, и оценить людей по их извечным человеческим качествам – либо эти ка- чества есть у человека, либо, увы, они не просматриваются. Только те- перь, спустя годы, я осознаю, что Иван Васильевич Кузнецов принадле- жал именно к таким редким людям, живущим внутри идеологического диктата. Казалось бы, он был неотличим в своей ортодоксальной вере в господствующие идеи от других, истовых и непримиримых. Почти не- заметное различие, однако, состояло, парадоксальным образом, в том, что его вера в должное учение было его личным, внутренним убежде- нием. Его общечеловеческие, извечные качества как-то сдерживали и смягчали беспощадность идеологии. В текущей жизни он был как все. Но в критических ситуациях неожиданно обнаруживалось его явное превосходство перед многими теми, кто исповедовал веру ради лич- ного успеха. Но надо сказать, что такая особенность человека делает его жизнь весьма напряженной. В конечном счете, поскольку я говорю о Куз- нецове, это привело его к трагическому по своим последствиям столкновению с носителями властной идеологии. Подробности этих столкновений заслуживают особого разговора. Упомяну лишь, что он безвременно скончался в 1970 г. на 59 году жизни после очередного инфаркта. Напряженность его жизни я усматриваю еще и в том, что увлеченность идеологией привела его однажды к досадному срыву. Это случилось на моих глазах. В 1952 году он опубликовал статью с разносной крити- Люди и время Раздел V Знаки памяти И. В. Кузнецов (1911 - 1970) 624 625 кой теории относительности Эйнштейна. Я, тогда совсем еще молодой сотрудник, читал эту статью в рукописи, но мои попытки смягчить кри- тику не имели успеха. Теперь я могу только высказать предположение, что же тогда произошло с Иваном Васильевичем. Рассказывая о фило- софской дискуссии 1947 года, я уже цитировал из доклада Жданова слова о «последователях Эйнштейна», которые обращают бессилие своей науки в клевету против природы. Слова Жданова, как говорили тогда, выражали мнение самого высокого идеолога – Великого Мыс- лителя всех времен и народов. Могу предположить, что сведения об этом, передаваемые в разговорах, могли произвести впечатление на Кузнецова, и он поспешил развить упомянутые оценки, приведенные в докладе Жданова. Его весьма серьезное отношение к идеологическим высказываниям, думаю, и привело к досадному срыву. Надо сказать, что вскоре, без публичного раскаяния, он выступил с ясной и подробно развитой оценкой знаменитой физической теории. Критический раз- бор теории был уже избавлен от идеологического разноса. В одну и ту же эпоху формируются и живут поразительно различ- ные люди. Некоторые из них способны цепко схватывать перемены в официальном настрое и брать в этом настрое именно то, что, по их пониманию, полезно для них вот сейчас, для жизни, для благополу- чия. У них отсутствует орган, позволяющий усваивать вечное, общече- ловеческое. Один из них, пришедший к руководству проблематикой сектора после И.В. Кузнецова, был захвачен идеей диалектики. Было очевидно, что для него диалектика – это своего рода символ лояль- ности. И потому, каждый сотрудник был обязан упоминать в своей статье, а тем более в книге, это священное для него слово. По такому критерию оценивались представленные ему тексты – есть в тексте слово диалектика, значит, статья вполне на уровне, нет этого слова – статья совершенно не подходит. И, конечно же, были обязательны ссылки на его диалектические труды. За упомянутым почти анекдотическим критерием (увы, я не преуве- личиваю) скрывалась его жизненная позиция, своеобразное методо- логическое правило – не только можно, но и необходимо мгновенно изменять свои оценки, свои утверждения на прямо противоположные, если изменились идеологические установки. В книге, вышедшей вско- ре после войны, он высоко оценил воззрения Н. Бора за его вклад в диалектику естествознания. Надо думать, что книга писалась в конце войны, в годы ожидания светлых перемен. Но в конце 1940-х – начале 1950-х годов идеологический настрой резко изменился. Автор вышед- шей тогда книги поспешил, по законам диалектики, развить прямо про- тивоположную оценку воззрений великого физика. Он написал новую книгу, в которой Бор уже идеалист и метафизик, иначе, антидиалек- тик. Книги издаются, увы, медленно. Вторая книга поспела к выходу только в 1956 году. Идеологический настрой снова изменился, на этот раз в сторону более лояльного отношения к западным ученым. В со- ответствии с законом отрицания отрицания, пришлось возвращаться к оценкам, развитым в первой книге. И действительно, в последующих его книгах Бор снова заслуживает звания выдающегося диалектика в науке ХХ века. Я не буду называть автора этих книг. Он всего лишь наиболее явное проявление социального типа, корни которого, думаю, можно усмот- реть не только в человеческом поведении, но и в биологических фе- номенах. Я имею в виду феномен приспособления к изменяющимся условиям жизни. Но имя другого лица я вынужден назвать потому, что он был назначен моим научным руководителем – это Александр Алек- сандрович Максимов, член-корр. Академии наук, избранный в 1943 г. После того, как я сдал кандидатские экзамены, в Отделе аспирантуры мне сказали, что я должен встретиться с научным руководителем. Я постарался подготовиться к этой встрече. Заглянул в его книгу «Введение в современное учение о материи и движении». К сожале- нию, в моих квартирных скитаниях тех лет я не сохранил этой кни- ги. Вспоминаю, что в ней дается доходчивое изложение достижений физики ХХ века. Первый вопрос, который мне хотелось бы прояснить, относился к утверждению автора, что масса превращается в энергию. Я не мог понять это весьма расхожее утверждение, особенно часто встречающееся в популярной литературе. Эйнштейн в своих работах говорит об эквивалентности массы и энергии. Но я не нашел в его ра- ботах высказываний о превращении массы в энергию. Хотя и ныне в научно-популярных публикациях еще встречаются утверждения, по- добные следующему: «Энергия и масса суть различные формы одно- го и того же вещества, обе эквивалентны друг другу… В свое время Эйнштейн думал только о превращении в энергию очень маленькой массы, о радиоактивном распаде атомного ядра. Теперь мы знаем, что эта формула имеет очень широкий спектр применения»5. Хотя статья в немецком журнале, где описывается выдающийся интеллектуальный вклад Эйнштейна в науку и культуру ХХ столетия, является для меня весьма интересной и полезной, тем не менее я вынужден заметить, что понятия массы и энергии, как они представлены в этой статье, требуют уточнения. 5 Гений столетия. Альберт Эйнштейн // Deutschland, 15. RU № 6/2004 де- кабрь/январь. Раздел V Знаки памяти Люди и время 626 627 Эквивалентность величин не всегда их превращение. Мой вопрос Максимову и состоял в том, как я надеялся, что он объяснит мне ос- нования, по которым эквивалентность означает, в данном случае, превращение массы в энергию. Кроме того, я хотел знать, как можно истолковать тот факт, что в одном месте книги Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» говорится об отсутствии всякой массы у части- цы, а в другом месте, в соответствии с данными физики того времени, утверждается, что у электрона отсутствует всякая масса, кроме элек- тромагнитной. Значит, не всякая масса отсутствует у частицы, но, по крайней мере, электромагнитная масса имеется у нее. Я приехал к Максимову домой. Он жил тогда на Ленинском проспек- те в большом академическом доме недалеко от Президиума Академии. Он внимательно выслушал мои вопросы, помнится, сдержанно улыб- нулся и стал подробно рассказывать мне о том, как он в тридцатых годах успешно боролся с меньшевиствующими идеалистами. Думаю теперь, что мои вопросы могли вызвать у него некоторые ассоциации с тем, что, возможно, нечто подобное говорили уже тогда, в тридцатые годы, так называемые меньшевиствующие идеалисты. Так или иначе, он не ответил ни на один из моих вопросов. Вскоре подчеркнуто веж- ливо проводил меня до дверей, и мы расстались. На этом закончились мои консультации с научным руководителем. Примерно через неделю Кузнецов вызвал меня для серьезно- го разговора. Хорошо помню, как мы сидим за секторским столом напротив друг друга. Кузнецов говорит мне, что Максимов сообщил ему, заведующему сектором, что у аспиранта Овчинникова антиле- нинские воззрения. Необходимо сделать выводы. Это был 1949-й год. Выводы могли быть, по тому времени, весьма серьезными. Иван Васильевич внимательно выслушал меня. Я, как мог, изложил ему мое понимание темы диссертации, попытался представить и мое толко- вание тех вопросов, которые я задавал Максимову. Это был долгий разговор. Тогда я не осознавал всей опасности, идущей от того сиг- нала, который запустил Максимов. Хотя, конечно, ощущение было не из приятных. Как я понял, Кузнецов, выслушав меня, решил оставить меня в аспирантуре. В дальнейшем я уже общался по теоретическим вопросам, связанным с темой диссертации, только с Кузнецовым. Фактически он становился моим вторым научным руководителем. Надо заметить, что Максимов не оставил заботу обо мне после того, как узнал, что я остаюсь аспирантом Института. Он сообщил дирек- тору Института о том, что необходимо, по его мнению, изменить тему диссертации руководимому им аспиранту. Директор вызвал меня. Стиль беседы был в ту пору для меня весьма необычным. Академик при моем появлении поднялся, поздоровался за руку, пригласил сесть. Спокойно, каким-то тоном едва скрываемого превосходства, стал объяснять мне, что партия придает высокое значение русской науке. Вот почему весьма актуально и настоятельно необходимо раз- работать тему о философских воззрениях великого русского ученого М.В. Ломоносова. Вы будете, говорил он, крупным специалистом по Ломоносову. Мы во всем вас поддержим, добавлял он. Я смущенно возражал – мне это трудно. Ломоносов все же больше химик, чем физик, и что-то еще весьма неубедительное. Александров счел эти возражения не стоящими внимания и, поднявшись, дал понять, что вопрос решен к обоюдному согласию. Я вышел из кабинета директо- ра весьма озадаченным. Раздел V Знаки памяти Люди и время Б. М. Кедров (1902-1985) 628 А через несколько дней, когда я разговаривал в секторе с Иваном Ва- сильевичем, в комнату стремительно вошел стройный, высокий человек и, обращаясь к Кузнецову, сказал: «Я только что с заседания дирекции, у вас в секторе есть аспирант Овчинников, мне удалось, – продолжал он, – убедить Александрова, что тема "понятия массы и энергии" весьма важная и актуальная тема». Это был Бонифатий Михайлович Кедров, будущий академик, а тогда доктор философских наук, зам. директора Института философии. Так состоялось мое знакомство с Кедровым. После того, как диссертация была написана, ее текст был послан на просмотр Максимову. Он вернул текст нетронутым, без единого заме- чания. Это было сочтено за одобрение. В сентябре 1950 г. я защитил кандидатскую диссертацию. А после защиты был оставлен сотрудником Института философии.